Декабрь 1918, Екатеринослав

Телефонист растерянно помотал головой — нету.

— Давай-ка в совнарком.

Он снова закрутил ручку аппарата, назвал барышне номер, но ровно с тем же успехом — нету.

Не было Артема и на митинге в университете, и на вокзале, в комитете большевиков, в госпитале, в казармах… Куда бы мы не позвонили, он либо «еще не приезжал», либо «только что уехал». Принцип неопределенности Гейзенберга-Сергеева — Артем в Екатеринославе, но где именно? Он мотался по городу с утра до вечера, при этом успевал провести заседание правительства, договориться с путейцами, убедить студентов не бузить, а записываться если не в бойцы, то в санитары, провести резолюцию поддержки Приазовской республики коммунистами. Наконец-то я вживую увидел, что означают в биографиях скупые строчки «выдающийся организатор».

В конце концов я плюнул, у меня есть дела поважнее, чем ловить Артема (хотя без него налаживать координацию с Москвой сложнее) и поехал на Брянский завод, проверить, как там идет строительство тяжелого бронепоезда.

«Тяжелого» очень условно — по шестидюймовому калибру орудий. Оснащенные трехдюймовками или вообще без пушек считались «легкими», но могли иметь серьезное бронирование. Только разбираться в этой чересполосице и кустарщине нет времени, нам нужны орудия на платформах, для драки в Донбассе самое то, что надо.

— Товарищ, где бронепоезд строят?

Неприветливый работяга поднял тяжелый взгляд, перевел его с меня на Лютого, на хлопцев конвоя — штаб запретил мне мотаться вдвоем, только в сопровождении эскорта.

— Товарищ Махно? — глаза его засветились узнаванием. — Дык там, во втором цеху, где литейка.

— Покажете?

— Да тут саженей сто, как во-он за тот угол завернете.

Там нас ждал черный полувагон, даже не серо-стальной или крашеный зеленым — раньше он наверняка возил уголь. Теперь вдоль железных бортов выстроили стенку из шпал, склепали из котельного железа полубашню и подняли в нее шестидюймовку.

Со стоявшей у борта телеги внутрь подавали ящики со снарядами, я дождался заминки и залез по железной лесенке наверх. В нос шибанул креозотовый запах шпал, на которые четверо рабочих громоздили каркас будущего перекрытия. Еще несколько человек выгребали из углов мусор, а на освободившееся место складывали снаряды. Телеграфист мелом чертил направления кабеля и тут же промерял расстояния между узлами складным метром, а потом записывал в книжечку.

С другой стороны вагона доносился громкий разговор, я перегнулся через борт — там посреди кучки путейцев стоял Артем.

— Ба! Пропащая душа, а я тебя по всему городу обыскался!

— Привет, сейчас.

— В чем проблема? Может, помочь?

Артем скривился:

— Да чем ты поможешь, тут инженер нужен!

Спорили, как выяснилось, об упорах — орудие-то тяжелое, отдача будь здоров, при повороте ствола поперек направления движения может и с рельсов сбросить, а палить только вперед — лишать себя маневра огнем.

— Предлагаю прикрепить на все четыре угла шарниры, а на них куски рельс так, чтобы при откидывании упирались в землю.

— Ну так насыпи всякие бывают, уровень разный!

— Винтовые упоры сделать бы…

— Не успеем. Заказать закажем, но когда они будут?

— То есть длину упора мы менять не можем… — задумался Артем. — А если менять высоту вагона?

— Да как же?

— Домкраты поставить. Ну, те, что при замене колесных тележек используют.

Мелькнула мысль, что они мне сейчас наконструируют такого, что потом не расхлебаешь.

— А что товарищи, среди заводских инженеров сочувствующих революции нет?

Рабочие переглянулись, зачесали в затылках:

— Может, Визко? Он вроде из этих, украинских эсеров…

Инженера мы нашли часа через два и еще час уговаривали его взяться за дело. Но понемногу он втянулся, с ходу забраковал предложенное Артемом, потом добыл из кармана логарифмическую линейку и долго сосредоточенно считал, временами поднимая глаза к световым фонарям на крыше цеха. Наконец, он выдал заключение — дым в трубу, дрова в исходное, то есть делаем шарниры с рельсами, но немножко не так.

Вагон предстояло вывешивать на домкратах, поворачивать упоры и опускать так, чтобы упоры тяжестью вагона вдавливались в землю. Оставалось только доработать конструкцию, чтобы все это происходило быстро.

— Лихо ты с рабочими общий язык нашел, — позавидовал я Артему, когда мы возвращались с завода.

— Родные стены помогают, меня на заводе еще с первого марксистского кружка помнят, лет двадцать назад я тут начинал.

— Так ты что, екатеринославский?

— Родился под Фатежем, а учился здесь, в том ремесленном, где штаб.

— Да ладно?

— Точно, — разулыбался Артем. — Хочешь, покажу, где мы литературу прятали?

Но с этим произошел облом — за последние лет пятнадцать здание несколько раз ремонтировали и разок перестраивали, некоторые ухоронки снесли вместе со стенами, некоторые, наоборот, заложили.

После неудачных поисков тайничков мы уселись выпить чайку.

— Я вот что думаю, — обнял стакан ладонями Артем. — Нам надо свой НКПС делать.

Ну так-то он прав, ведомство путей сообщения нужно, создать его на базе дирекции Екатерининской дороги не особо сложно, только кто там рулить будет? У меня из путейцев все больше низовые сотрудники — стрелочник Липский, машинисты да смазчики. А нужен человек разбирающийся и не один. Возьмется Артем — натащит своих большевиков, к бабке не ходи.

— Надо, да только где толковых людей взять?

— Ну, кого-то из дирекции, кого-то из наших, кого-то из твоих.

— Буду думать.

— Хорошо. А вот скажи, — сменил тему Артем, — Петлюра занял Киев, а советские дивизии уже в Чернигове и Нежине, столкновение неизбежно. Ты кого поддерживать будешь?

— Что за дурацкий вопрос?

— Ну так у тебя же договор с Винниченко, а Винниченко — председатель Директории.

Винниченко еще туда-сюда, а вот петлюровцы мне точно не братья, но как ответить Артему, чтобы он поверил?

— Директория сейчас это Петлюра и его войска.

Ну и добавил то, что крайне возмутило левых эсеров в наших рядах. Директория после изгнания гетмана декларировала освобождение всех политических заключенных, как это принято у социалистов. Но вот Каховскую они из тюрьмы не выпустили, а ведь именно она готовила с Донским теракт против фельдмаршала Эйхгорна.

— Ничего, выбьем их из Киева, опустим! — утешил меня Артем.

— Глядишь, и Винниченко сам от них удерет, если сообразит вовремя. И останется один Петлюра диктаторствовать.

Чай мы допили под разговор о принятой на съезде программе, Артем все пенял, что в ней не указано строительство светлого будущего в форме всемирной республики советов и построения коммунизма на всем земном шаре. Я вяло отбрехивался что у нас народ простой, от земли, им лучше нечто более осязаемое, чем лапша на уши. Глобальная коммуна — далеко и непонятно, тем более люди к незнакомому относятся с опаской и всякую гадость, даже частную, рассматривают как системное качество «коммунии».

— Это ты зря, — хмурился Артем. — Сколько людей к нам пришло из-за веры в коммунизм!

— С верой это лучше к попам, про коммунизм надо знать, а для этого долго учиться. А вот хорошая жизнь, сытая, без урядника и уездного заседателя, она ближе и понятней. А что верят неудивительно. Империалистическая война многим мозги сдвинула, — и тут я расслабился и прокололся, — посттравматический психоз называется.

Артем вскинулся:

— Откуда ты такие слова знаешь?

Пришлось срочно перебивать испытанным приемом:

— От верблюда. Ты лучше скажи, будут патроны или нет?

— Да иди ты! — мгновенно озверел Артем.

— Тебе целый Ворошилов сказал, что без патронов нельзя, а ты лаешься!

Проблема координации действий с РККА обострялась с каждым днем. Повстанческая армия держала двухсоткилометровый фронт против корниловцев в Донбассе, но никакого снабжения так и не получала, несмотря на обещания и заверения. Более того, если с командукром Антоновым-Овсеенко некоторое взаимопонимание имелось, то командюж Гиттис, царский еще служака, следовал в русле стратегии товарища Троцкого — никаких поставок без полного подчинения. А таковое — уверенный путь в могилу, если не от пули комиссара в спину или приговора ревтрибунала, то несколько позже. Помянутые Антонов и Гиттис, насколько я помнил, 1937 год не пережили.

Так что я лучше останусь в памяти не красным командармом вроде Якира или Блюхера, а создателем Приазовской республики, казаком свободы и орлом степным.

— А ты подчиняться не хочешь, — даванул на больное Артем.

— Знаешь, в чем ваша беда, Федор?

— Наша это чья? — насторожился Артем.

— Большевиков.

— Ну-ну?

— Вы совершенно не умеете взаимодействовать с союзниками. Чуть что не по вашему — тут же решительное размежевание. Были меньшевики — размежевались, были трудовики — размежевались, удивительно, как вы до сих пор с эсерами не разодрались.

— У тэбе розуму богато, та вдома не ночуе! — отбрил на украинском Артем, а я чуть не поперхнулся от такой неожиданности. — Они все оппортунисты!

Ну да. Чистота учения, спаянная профессиональная партия и все такое.

— Угу, а когда вы победите, в чем я не сомневаюсь, привычка к единому мнению останется. Но люди всегда будут тянуть в разные стороны, по разным причинам, с разными целями. И тем, кто станет большинством, придется этих новых оппортунистов брать к ногтю.

— Возьмем, не впервой.

— И это не вызывает сомнений. Только большинство составят те, кто прошел гражданскую войну и привык оппонентов, скажем так, устранять физически.

— Это смотря куда они будут тянуть. Некоторых и устранить можно.

Вот хороший человек Артем, но большевик. Он меня еще одним удивил — когда мы малость расслабились и от дискуссий отошли, он вдруг мечтательно потянулся:

— Бросить бы всю политику, поехать бы сейчас в Севастополь…

— Зима же, море холодное, — не понял я.

— Не, не купаться. Там английские корабли стоят, моряков сагитировать на нашу сторону. Уверен, у меня получилось бы.

Ну да, он, помнится, половину Австралии на уши ставил, так и здесь справился бы, но есть одна неприятная деталь.

— Контрразведка, Артем, с ней у англичан весьма неплохо. Охранка по сравнению с ними сущие дети. Поймают и повесят.

Он вздохнул — никакой романтики, партия приказала заниматься другими, скучными делами.

Бои вокруг Юзовки потихоньку набирали обороты, мы, не закончив одной реорганизации, затеяли следующую — разворачивали боеучастки в корпуса Екатеринославский, Юзовский и Мариупольский. Полтавский, Харьковский, Купянский участки, в силу установления контакта с частями РККА не имевшие перед собой противника, перебрасывали на восток и сводили в Харьковский корпус.

За неделю рухнула оборона петлюровцев, 1-я и 2-я Украинские советские дивизии стремительно наступали, дивизии и гарнизоны УНР частью разбегались, частью переходили на сторону РККА, имевшей троекратный перевес в силах. Четыре тысячи сечевых стрельцов отступили к Виннице, прикрывая эвакуацию Директории, министерств и штабов. Оставшийся без власти и армии «Киев пал нездешней силой большевики оказались Подоле легкостью необыкновенной».

Вокруг Горловки, Юзово и Волновахи усиливался нажим Добровольческой армии, прибывали новые части. Командовать туда штаб направил Семена Каретника и Сашко Калашникова, да еще командировали на пару недель Белаша, наладить штабную работу.

Поначалу, когда добровольцы только прощупывали нашу оборону и особо не совались за сложившуюся по границе Области Войска Донского линию разграничения, мы особо не упирались. Слабовата еще наша армия, стойкости не хватает — при серьезном натиске так и норовят оставить позиции. Так что тренировались на мягеньком: за рубежи и поселки не держались, а вот задачу «умыть кадетов кровью» выполняли на все сто. Каретник сразу на каждом участке собрал все пулеметы в кучу и выдвигал туда, где обозначилась главная атака. Я-то помнил, как Брусилов надурил австрийцев с направлением главного удара, и весьма беспокоился, что и нас могут таким же манером опрокинуть, но пока хлопцы Голика и Задова исправно доставляли точную, своевременную и достоверную информацию. В основном, благодаря шахтерскому населению, которое особого счастья лицезреть корниловцев не испытывало, а то и отомстить рвалось.

Пару раз такие пулеметные батареи сильно проредили наступающие части корпуса генерала Деникина, в особенности досталось костяку — алексеевцам. Деникин нашу тактику просчитал и противопоставил ей эшелонную войну, когда его войска двигались по железным дорогам и вдоль них. С моей подачи Каретник отобрал самых лихих хлопцев, усилил их местными и отправлял за призрачную «линию фронта» партизанить. Три или четыре погрома тыловых станций и складов — и Деникин снова поменял тактику.

Теперь его основные силы стерегли узловые станции, при необходимости быстро выдвигаясь на помощь или для атаки в нужный район по железке. Но и Белаш с Каретником не стали держаться за старое, а несколько раз подловили такие «пожарные команды», подорвав рельсы.

В итоге все застыло в неустойчивом равновесии, когда основной действующей силой стали бронепоезда. Не было дня без артиллерийской дуэли, налета на передовые пункты, обстрела из пулеметов, и в этом белогвардейцы нас превосходили, поскольку мы уповали на моряков и небольшой запас отобранных Белочубом наводчиков и бомбардиров, а у них командирами орудий (а то и прислугой) служили артиллерийские офицеры.

Проявлялось это и в остальном. Несмотря на малочисленность корпуса (тридцать тысяч при штате сорок пять) состоял он преимущественно из добровольческих частей, с хорошей подготовкой. Как доносила разведка, «они являются хорошими одиночными бойцами, умеющими вести борьбу за местные предметы, быстро и умело маневрирующими и применяющимися к местности и обстановке».

Нашему пятидесятитысячному «Донбасскому фронту» приходилось нелегко, но особенно беспокоили тающие с каждым днем запасы снарядов, в первую очередь шестидюймовых.

Когда запасы сократились до двузначных цифр, пришла телеграмма из Верховцево с требованием встречи бронепоездов «Анархия-1» и «Анархия-2». Пока мы ломали голову, с чего вдруг бепо, как червяк, поделился на два, паровозы приволокли два состава.

В голове первого шел бронепаровоз, что совсем неправильно, а следом за тендером вообще нормальный грузовой вагон. Потом еще один, еще, броневагон, снова товарные… Примерно так же выглядел и второй «бронепоезд», суть новации разъяснил Полонский:

— В вагонах снаряды, вот, для охраны расцепили бепо, а то в Николаеве и Кривом Роге хрен поймешь, чья власть.

Белочуб, услышав «снаряды», кинулся к вагонам, попытался сорвать пломбу руками, но проволока не поддалась. Он затравленно оглянулся, а потом с выражением «да пропади оно все пропадом» выхватил шашку и разрубил гордиев узел. Дверь отъехала в сторону, Паня одним прыжком заскочил внутрь, прошелся между зеленых ящиков, ощупал крышки пальцами, вгляделся в трафаретные буквы и завопил:

— Есть! Есть! Шестидюймовки! Качать Евгена!

Артиллеристы обступили Полонского и, как он не отбивался, подхватили на руки. Взлетело вверх тело в черной коже, свалилась с головы фуражка, маузер в деревянной коробке стукнул качающего по голове, но энтузиазма это не умерило:

— Ур-а-а! Ур-а-а! Ур-а-а!

Евген смирился с происходящим и дажу сумел придержать кобуру, но когда его поставили на ноги, изображал гнев и негодование.

— Да ты не представляешь, что сделал, дорогой ты мой человек! — налетел на него вылезший из вагона Белочуб, схватил Евгена обеими ладонями за лицо и расцеловал.

— Фу, обслюнявил всего! — фыркнул Полонский.

Но Белочуб только заржал.

Полонский подобрал фуражку, утер лицо и, убедившись, что Белочуб занялся разгрузкой и второго всплеска эмоций не ожидается, тихо сообщил мне на ухо:

— Это малая часть, остальное везет Щусь.

— По железке? Без охраны?

— Не, по Днепру, в Александровск.

Штабной поезд Повстанческой армии (с телеграфом, столовой и прочими удобствами) забрал Белаш, в Александровск пришлось собирать состав попроще, ну да здесь наша коренная территория, можно не опасаться, что какой-нибудь атаман или сечевые стрельцы возжелают поживиться.

Если в Екатеринославе лед в эту зиму так себе, то в Александровске он стоял чуть тоньше, но стоял. Из всего обещанного богатства пришлепал довольно крупный речной пароход «Херсонец», с которого, не дожидаясь спуска сходней, прыгнул на причал Щусь.

— Допомога потрибна! — выпалил он вместо приветствия.

— Здоров. Какая?

— Через лид пробытыся.

Из дальнейшего выяснилось, что весь караван, состоявших из более мелких, чем «Херсонец» корабликов, застрял у Верхней Тарасовки, в каких-то пятидесяти верстах вниз по Днепру. Туда они с грехом пополам добрались за «Херсонцем», а вот дальше мобилизованные речные капитаны идти отказались наотрез, опасаясь пропороть днище льдиной и потопнуть ни за грош.

И выдергивать их надо поскорее, а то жахнут морозы — и привет, придется таскать снаряды на подводах.

— Сидор, — повернулся я к Лютому. — Узнай, есть ли в затоне корабли размером с «Херсонца» и кто из наших подрывников в городе.

— Зараз, батько!

Пока ждали, Щусь поведал всю эпопею. Херсонский Совет встретил наши эшелоны чуть ли не со слезами на глазах — до того они бодались со сторонниками УНР на тему, чьи в лесу шишки. Но появление столь крупной просоветской силы сразу расставило все на свои места.

Щусь немедля погрузился на первый же из доступных пароходиков и с передовым отрядом погнал вниз по реке на разведку. Полонский и Петров остались готовить обстоятельную экспедицию — реквизировали суда, поднимали с зимней спячки команды, капитанов и лоцманов, провели мобилизацию грузчиков.

— Островив там два, Березань та Батарейный, — докладывал Щусь, — на обох велыки склады, та трохы охороны.

— Не разбежалась еще?

— Ни, воны там як у Хрыста за пазухою, рыбалять, киз та свыней трымають, добре жывуть.

Начальники их по большей части сдристнули кто по домам, кто по разным армиям, только в Николаеве сидел некий капитан, про которого в общей суматохе последних лет все почти что позабыли. В общем, никто не ждал Щуся и его хлопцев, захват островов произошел молниеносно, бескровно и практически по обоюдному согласию.

А там и Полонский доспел с остальной флотилией, оставив Попова в Херсоне «на хозяйстве». Выгрузили и вывезли немало — снаряды, патроны, ружейную смазку, машинки для набивки лент, полевые телефоны, провод и множество других военных материалов.

Один кораблик, к ужасу его команды, нагрузили особо ценной добычей — динамитом, пироксилином, толом, даже аммонал в порошке нашелся! А еще бухты огнепроводного шнура, порох и капсюли на гремучей ртути. Команду успокоили как могли — капсюли и детонаторы поедут отдельно, а без них ничего не взорвется. Если, конечно, не бабахнуть по кораблику из пушки, но этого решили не говорить.

Главное — шестидюймовые снаряды выгребли все, до которых дотянулись, больше двух тысяч. А трехдюймовых и того больше, при нашей бедности на орудия надолго хватит.

Обратно вышли караваном из Херсона, уворачиваясь от плывших вниз по Днепру крупных льдин, но за Никополем, напротив Великого Луга (затопленного в мое время Каховским морем) стали попадаться и приличных размеров поля льда. Кое-как добрались до Тарасовки, откуда Щусь решил идти за подмогой.

Приведенные Лютым подрывники, услышав, что надо рвать лед, засомневались и как-то не ринулись все единым строем грузиться в плавсредства, но стоило перечислить, что именно дожидается их в Тарасовке, как добровольцами вызвались все.

Проводка заняла трое суток, наши потери — контузия куском льда при взрыве и пробитый борт одной посудины. Щусь, приняв доклады о швартовке последнего парохода, облегченно выдохнул, лег на деревянную скамейку в здании управления речной гавани, вытянулся и мгновенно захрапел.

Новость о снарядах огненной искрой пролетела среди командиров, штабных, артиллеристов и команд бронепоездов — живем! Началась суета, в которой очень не хватало предложенного Артемом НКПС, каждый боеучасток, каждый начальник желал получить снаряды немедленно и срочно, для чего высылал летучки из пяти-шести вагонов. На узловых началось столпотворение, путейцы сбивались с ног, пытаясь разрулить эдакую толчею. Сообщение от Калашникова из-под Горловки я поначалу принял за попытку проскочить вне очереди — в самом деле, зачем летучкой посылать ко мне перешедшего фронт офицера? Но Калашников весьма настаивал, что дело срочное и чрезвычайно секретное. Достучался телеграфом до Артема, попросил его обеспечить зеленую улицу и с первым же эшелоном снарядов, разгруженных с кораблей, отправился в Екатеринослав.

Щусь, почесывая затянутую в тельняшку грудь, расслабленно мечтал, сидя на мягком диване:

— Повернуся на бронепоизд, задам гадам спеку!

— Ты лучше скажи, как вам удалось так быстро реквизировать пароходы? Небось, владельцы не горели желанием?

— Та воны сами прыбиглы.

— Не бреши, как это сами?

— А ось так, Попов их до усрачкы залякав.

— Ну-ка, ну-ка?

Открывшиеся мне бездны подняли волосы дыбом.

Оставленный в Херсоне Попов навел в городе «правильный революционный порядок». А поскольку он никаких других методов, кроме чекистских, не знал, то и получилось у него нечто среднее между трудовой армией и концлагерем. Реквизиции, аресты, контрибуции, расстрелы — весь ассортимент. Когда местные пароходовладельцы узнали, что от них требуется всего лишь предоставить корабли для перевозки груза, они чуть ли не пинками собирали команды и умоляли везти именно на их судах, так их запугал Попов.

Самое печальное, что ни Щусь, ни Полонский словом против не возразили, более того, так и оставили Попова комендантом Херсона.

И никакие мои доводы, что своими руками вырастили себе в городе людей, которые первыми же побегут встречать добровольцев или гайдамаков, не действовали — чего контру жалеть?

— Тогда хрен тебе, а не бронепоезд.

— Чого?

— Того. Коли контру не жалеешь, так и своих не жалей. Будешь штрафным полком командовать.

Щусь посмотрел исподлобья, ожидая разъяснений.

— Чекистов мы арестовали, к ним анархистов из тех, кто много треплется и ни черта не делает. Возьми своих, из матросов, в командиры, вымуштруй, пусть покажут кадетам кузькину мать. Сделаешь — я тебе не один бронепоезд, а целый дивизион отдам.

— А якщо воны втекуть?

— Так подумай, как все устроить, чтобы не удрали. А хочешь, можешь им, как офицерам, татуировки набить. Букву «Ш» или даже «Щ», в честь тебя.

Мне показалось, что Федоса больше убедила «Щ», чем дивизион бронепоездов.

С летучкой мы прибыли в Екатеринослав одновременно. Стоило мне войти в здание вокзала, как следом два здоровых хлопца ввели связанного человека с головой, замотанной башлыком, и в светлой офицерской шинели, на которой поблескивали золотые казачьи погоны.

— Вот, батько, Калашник прислал.

Офицер задергался и замычал под башлыком.

— Развяжите. Здесь он никуда не денется.

Один принялся резать веревки, второй раскручивать башлык, из-под него появились черная шевелюра и вся цыганская рожа Дундича.