Декабрь 1919, Екатеринослав

Щусь и Полонский, даром что поддатые, тут же сделали стойку, как услышали «снаряды». И мгновенно протрезвели, только Попов во сне помычал, завозился, встал и убрел, нащупывая путь рукой. А эти двое вцепиись в меня. Будто первый раз про Березань услышали, я даже не понял сначала, отчего такая реакция.

Разъяснили — если с винтовочными патронами еще так-сяк было, то вот снаряды для трехдюймовок приходилось выцарапывать чуть ли не с кровью. «Вацетис, Троцкий, где, сука, боеприпасы⁈» — полупартизанские отряды моряков и анархистов не горели желанием переформировываться в регулярные части Красной армии, ее командование, в свою очередь, не спешило эти отряды ставить на снабжение. И все бы ничего, но при этом красные командармы исправно посылали анархистов в бой, зачастую на самые тяжелые участки.

Забавно, что в этом противостоянии на стороне анархистов оказался Сталин — просто потому, что у него нарос конфликт с Троцким из-за военспецов и методов создания новой армии. Кобу поддерживало немало «царицынцев», как местных, вроде Минина, так и эвакуировавшихся с Украины вместе с Артемом — Ворошилов, Бубнов, Каменский, Пятаков…

Только за Троцким стоял вполне здоровый и дееспособный Ленин, в которого тут не стреляла Каплан и который один перевешивал всю эту свору. А также фактический начальник некоего образования на месте Генерального штаба генерал-майор Бонч-Бруевич, родной брат управделами Совнаркома (по сути, личного секретаря Ленина). И эту позицию не поколебали даже переходы на сторону антибольшевицких сил не то что комполков, а командармов из военспецов Махина, Богословского и других.

Так что когда Царицын отстояли, морячки решили сваливать, пока не поздно, в родные приазовские пенаты. И судя по тому, как резво взялась Красная армия за казаков не только красновских, но и вполне советских (а с Дона к нам валил все усиливающийся поток), очень вовремя. Методы приведения к общему знаменателю у всех этих троцких и мининых известны: в лучшем случае расстрел каждого десятого, а в худшем — поголовный.

Снарядную экспедицию образовали прямо тут, на вокзале, благо далеко ходить не нужно. Собственно бронепоезд, к нему три эшелона с пехотой и три эшелона под погрузку. Сила такая, что возможность проезда через Кривой Рог на Херсон ни у кого сомнений не вызвала. В Херсоне вроде бы власть Советов, во всяком случае, гайдамаки там едва-едва шевелились, так что можно установить контроль над городом. Днепр там вообще не замерзает, порешили мобилизовать подходящие плавсредства и артели грузчиков, да вывезти все одним махом. Если лед не встанет — то в Александровск, если встанет — то вышлем еще бронепоезд, конвоировать поезда со снарядами и прочим хозяйством.

Устаканив детали, оба моремана умчались раздавать указания, готовиться к походу и разгонять вечернюю дрему вокзала начальственным рыком и флотскими загибами в бабушку, в бога и в три господа душу мать.

Почти все морячки из команды, хоть и поддатые наравне с командирами, бодро кинулись выполнять — снаряды же! Только Попов не кинулся, поскольку на вокзале его не нашлось, и таганрогцы незнамо где шарахались.

Выяснилось это не сразу, а только когда они, одновременно довольные и злые, материализовались из ночной тьмы.

— Где вас черти носили? — рыкнул Полонский.

— Немцев кончали.

— Каких еще немцев? — не въехал Полонский.

— За Таганрог. Своей рукой в расход списал! — Попов вытащил из деревянной кобуры и продемонстрировал маузер, а таганрогская часть команды подтвердила угрюмым гулом.

Твою мать. Мы-то собирались устроить нечто вроде показательного процесса, чтобы всем стало ясно — за расстрелы пленных будем мстить беспощадно. А Попов, зараза, своим своеволием все с ног на голову поставил, теперь, получается, мы пленных расстреляли. Ну я ему и высказал все, в духе недавних матросских загибов.

— У нас, товарищ Попов, суд есть.

— Да какой суд? — поддержал Дмитрия Щусь. — Це офицеры и унтера второго батальона 71-го полка, с ними все ясно! Воны приказали наших расстреляти и расстрелом командовали! Будь-який суд бы их приговорил!

— Что немцев приговорили бы, Федос, это несомненно. Но дисциплина стоит на том, чтобы самовольных действий не допускать, эдак кто хочешь начнет стрелять кого угодно!

— Кадеты, нимцы та буржуи наши вороги! Стрелять их безо всякого суда!

— Нельзя, Федос. Надо, чтобы люди не самоуправство, а справедливость видели, тогда они за нами до конца пойдут. Я все понимаю, ожесточились вы сердцем, да кто бы не ожесточился? Только если у тебя дом сгорел, не надо другие поджигать. Не надо зло в мире множить, его и без нас не расхлебать. Наша правда должна быть выше мести!

Щусь имел что сказать, но сдержался, Попов выдохся, а Полонский отмалчивался.

— Что молчишь, Евген?

— Разбаловался он в своей ЧеКе, — буркнул Полонский, кивнув на Попова, решившего убрать маузер в кобуру.

— Хватит меня ЧеКой попрекать! — взвился Попов, заталкивая трясущимися руками пистолет в коробку, промахиваясь и сатанея еще больше. — Я оттуда сам ушел! Пусть Спиридонова и Прошьян с большевиками хоть целуются, а я не буду!

Попов, наконец, справился с деревяшкой, защелкнул крышку коробки и принялся шарить по столу в поисках выпить, но я вовремя убрал бутылку:

— Хватит.

Он еще пошипел немного, выпуская пар, а потом выдал такие расклады, что даже я обомлел. Так-то я знал, что у коммунистов с поддержкой на селе все не слава богу, но чтобы такие цифры… За лето в двадцати из тридцати губерний, оставшихся под большевиками — семьдесят восстаний и полторы сотни выступлений. К осени восстания охватили половину всех уездов.

— Под Клином, в моих родных местах, чрезвычайка так всех запугала, что бабы боялись горшок со щами на стол поставить, а то комбедовцы увидят и донесут.

— Так отменили комбеды…

В глазах Попова сверкнул черный огонь:

— Отменили, как же. В газетах пропечатали, а на местах все по-прежнему.

Н-да, весело у большевиков. Хорошо до красного террора дело не дошло, но такими темпами наверняка дойдет, и никакие мои разговоры с Лениным и Дзержинским это не отменят.

Разошлись мы друг другом недовольные.

Чем хорош большой город — так это наличием больших помещений, куда может влезть много народу. А на съезд Советов Приазовской республики приехало больше пятисот человек, так что Зимний театр мы забили под завязку. Командиры отрядов, делегаты крестьянских и рабочих Советов, подотделов, штабов и повстанцев — да, если подходить чисто с правовой точки зрения, любой юрист такое представительство опротестует. Это же не прилизанная-причесанная «демократия» с точным соблюдением квот и процедур выборов, это народная стихия. Обеспечить правильные выборы делегатов в точном соответствии с регламентом невозможно, все шевелится и меняется ежедневно, те же харьковские уезды впервые в таком участвуют, практики еще нет. Но в целом, здесь собрались именно те люди, за которыми идет подавляющее большинство населения. Народные вожаки, партизанские командиры, лихие батьки, уважаемые селяне — все прошли через мандатную комиссию, которой лихо управляла товарищ Махно.

Съезд начался со вступительной речи, в которой я обозначил цели и огласил первый наказ делегатам от Гуляй-Поля. Избрали президиум, и началась неизбежная тягомотина — приветствия. От повстанцев, от волостей, от левых эсеров, от коммунистов, от моряков. Я эту говорильню с удовольствием похерил бы, но — традиция.

Ну хоть выступали коротко и все как один призывали к единству. Дальше рутина, утверждение повестки с вопросами о земле, о программе, о текущем моменте, доклады с мест, об отношении к Советской России и к Директории.

Начали докладами с мест — где чего не хватает, как самоорганизоваться и наладить взаимопомощь.

«Съезд Советов, обсудив вопрос по докладу с мест и ознакомившись всесторонне с тяжелым положением пострадавших за дело социальной революции… » и дальше преамбула на две страницы, а потом в двух фразах решение по сути: «организовать при Советах фонды взаимопомощи, утвердить порядок их работы». Но у людей, когда они слушали «за великое дело освобождения трудовых народов всего мира», горели глаза, а я, наверное, слишком циничен для этого времени.

Но я-то еще что, вот кто циничен, так это большевики. Или это такая простота, что хуже воровства? Ночью меня подняли экстренной телеграммой: из России к нам едет правительственный поезд, просьба встретить как родных, подписано товарищем Артемом.

Хоть смурной и мутный с недосыпу, но на холодный и выметенный ради такого случая перрон я вышел в радостном предвкушении, ожидая увидеть своего рода дипломатическую миссию, с которой мы, наконец, устаканим отношения Приазовья и России.

На мосту свистнул паровоз и через несколько минут втянул на вокзал Екатеринослава состав из пяти вагонов первого класса и двух салон-вагонов, положенных министрам или большому путейскому начальству. Не хухры-мухры, сразу видно, большие люди едут, борцы за равноправие.

Первым с площадки сошел совсем старорежимный проводник в полной железнодорожной форме, даже пуговицы и кокарда с орлами, протер поручни и встал у лесенки. Вторым появился Артем, в обычном пальто и теплой шапке, а за ним повалила целая толпа, в которой я с удивлением опознал Ворошилова, Пятакова и еще пару полузнакомых лиц, которых видел то ли в Москве, то ли в учебниках истории.

С Артемом мы обнялись вполне радостно, но он сумел обломать мои ожидания парой фраз:

— Вот, познакомься, это члены нашего временного Совета народных комиссаров.

— В каком смысле «нашего»?

— Нашей республики, — разулыбался Артем.

Кажется, у евреев было специальное слово, описывающее такую сверхнаглость, и его мне напомнил обомлевший не меньше меня Задов, стоявший за моим плечом. Сквозь зубы, еле-еле слышно он пробормотал:

— Видал я всяких поцев, но чтоб такая хуцпа…

Ну что же, будем лечить.

— А что же не в Харьков?

— Харьков еще у гайдамаков, — простодушно брякнул Ворошилов.

— Н-да, задачка…

— В чем? — удивился Артем.

— Не знаю, как там в России, но у нас тут власть Советов. Вот сколько я помню, съезд еще никакого правительства не утверждал и не назначал.

— Так за чем дело стало? — усмехнулся Артем.

— Ну, товарища Клима знаю, наш, луганский, с тобой я уже давно знаком, а этих вот в первый раз вижу.

Чтобы не собачится на вокзале, всю толпу большевиков (совнаркомом я их решил не называть и всем нашим наказал поступать так же) увели кормить-поить, а тем временем я экстренно раздавал указания. Когда их предоставили в Зимний театр к открытию второго дня заседаний, начался цирк.

— Товарищи крестьяне и рабочие! — воздвигся над столом президиума Боря Вертельник, — к нам приехало новоиспеченное где-то правительство Украины, составленное только из большевиков-коммунистов. Это правительство уже собирается произвести свою большевистскую монополию над Советами. Мы все, товарищи, должны задать себе вопрос: допустимо ли это?

Зал недружелюбно зашемел, все взору устремились в ложу, куда мы усадили Артема со товарищи.

— Товарища Сергеева, известного нам по партийному прозвищу Артем, мы знаем и просим ответить на вопросы! Федор Андреевич, пожалуйте на трибуну!

Артем одернул суконный френчик и выбрался на сцену. Боря вынул листочек с подготовленными вопросами.

— Какой будет Украина, самостоятельной или зависимой от Великороссии?

— Социалистической Советской Республикой, — отчеканил Артем, — федеративно связанной с Великороссией.

— Какими войсками занимается Украина со стороны Великороссии?

— В Черниговскую губернию и далее Правобережье идут войска, сформированные в России из украинских повстанцев, отошедших в нейтральную зону во время немецкого нашествия.

— Какая власть будет на Украине?

— Советская власть,

— Какие должны быть выборы в Советы на местах?

— Относительно этого будет издан закон после, — Артем взял за горло графин, будто хотел задушить его, набулькал себе в стакан воды и махом выпил, — но мы расположены думать, что в Советы будет посылать своих людей только партия большевиков…

Гул в зале взлетел до потолка, но Артем продолжил, перекрывая шум:

— … так как все другие партии выступают против освобождения народа.

С галерки засвистели, закричали, Вертельник еле-еле угомонил собрание.

— Каким образом создано ваше правительство?

— Часть наших товарищей прибыла из Москвы, — Артем стоял, взявшись обеими руками за края трибуны и слегка наклонившись вперед. — Кандидатуры пяти комиссаров временного Совнаркома выставила партия большевиков Украины. Из них трое рабочих и два крестьянина.

— Эти два комиссара, их выбрали крестьяне? И крестьяне ли они сами?

— Они сами крестьяне, — отбил Артем. — А так как они состояли членами партии большевиков, то партия их назначила на посты комиссаров.

— Долой! — вскочил представитель от Ново-Павловской волости.

— Долой! — поддержали его и другие, Боря затряс колокольчиком.

Но зал разошелся настолько, что послышались предложения гнать самозванных комиссаров, несколько человек даже вскочили и направились к большевицкой ложе с очевидным намерением выкинуть гостей на мороз.

Ну в самом деле, приехали неизвестные хрены и с ходу объявили себя наиглавнейшими начальниками. Пришлось вступать мне, не желавший успокаиваться зал удалось кое-как утихомирить только обещанием ответить на вопросы с мест. Ну и началось…

— Где были ваши коммунистические отряды, когда мы дрались с австрийцами и немцами? — голосом, перекрывавшим грохот батареи, гаркнул Белочуб. — Удрали?

В ложе вскочил Ворошилов:

— Мы отступили в Царицын и дрались с белоказаками!

— Дрались, подтверждаю, — остановил я перепалку. — И беженцев вывезли несколько тысяч.

Паня фыркнул, но все-таки сел обратно.

— А вот скажите, товарищ, — хитро прищурил глаз повстанец с дивной фамилией Чернокнижный, — говорят, что у вас многие правительственные посты занимают бывшие николаевские генералы и офицеры. Почему в среде рабоче-крестьянского правительства находятся такие лица?

— Эти генералы и офицеры уже стали наши, многие состоят членами партии большевиков, им можно всецело доверить дело организации Красной Армии и руководство ею.

В зале откровенно заржали — про измены Махина, Носовича и Богословского знали. Я поднял руку, дождался подобия тишины и постарался пустить разговор в другое русло:

— Товарищ Артем, каково отношение России к Революционной повстанческой армии?

— Товарищи, официального соглашения еще нет, но мы предполагаем войти в такое соглашение, чтобы получать всю необходимую помощь для борьбы с контрреволюцией. Мы рассматриваем Повстанческую армию как союзную.

— Каково отношение к союзникам, которые заняли Одессу и Севастополь?

— Ввиду того, что союзники не признают советской власти, мы находимся на положении войны с союзниками.

— Перерыв? — тихонько спросил меня Вертельник.

— Перерыв.

После объявления антракта Артем отпустил кафедру и расстегнул верхнюю пуговицу френча — мне показалось, что из воротника пошел пар. Я подхватил Сергеева под руку и увел за кулисы, оставив за спиной пустой графин.

Но силен Артем, надо отдать должное — едва мы оказались в мало-мальски тихом месте, да еще в окружении товарищей по партии, он насел на меня с требованием немедленно поддержать Красную армию и начать наступление на Донбасс, Харьков и Киев — растопыренными пальцами, в трех разных направлениях. Но я знал, что ответить на такую вопиющую стратегическую нелепицу:

— А сколько у тебя, товарищ Артем, в эшелоне товарных вагонов?

— Не надо нас роскошью попрекать! — влез очкастый волосан со шкиперской бородкой. — Мы в поезде работаем!

— Спокойнее, товарищ Затонский! — осадил его Артем.

Ага, известный украинский большевик Затонский, я, кажется, видел его то ли в Москве, то ли в Курске, и насколько я помнил, он не переживет тридцать седьмой год. Впрочем, как большинство «временного совнаркома».

— Нет у нас товарных вагонов, Нестор.

— Ай-ай-ай, — притворно огорчился я и даже охватил ладонью рот и подбородок, — значит, патронов ты нам не привез?

— Да сколько можно! — взревел Артем.

— Сколько нужно, столько и можно! Обещал — так сделай!

Мы чуть было не принялись орать друг на друга, но тут очень кстати подошел Ворошилов, и я поступил иначе:

— Климент Ефремович, к вам вопрос, как командующему армией.

— Слушаю, товарищ Нестор.

— Вот скажите, можно ли воевать совсем без патронов?

— Это как, вилами, что ли? — простодушно удивился Клим. — Чушь это, конечно, нельзя!

— А вот товарищ Артем требует, чтобы мы наступали без патронов…

Сергеев довольно отчетливо скрипнул зубами.

— Да еще в трех направлениях сразу. Из Харькова мы, положим, гайдамаков выбьем, а вот с Киевом не знаю, у Петлюры тысяч сорок войска, он всяко гетманцев раньше нас выбьет.

— У товарища Махно договор с Винниченко, — шепнул на ухо соседу Затонский.

— На Дон и Донбасс идет вся армия Корнилова, нам против нее хорошо бы в обороне удержаться, да еще союзнички в Крыму в любой момент укусить могут.

— Да, где уж тут во все стороны наступать, — нахмурился Ворошилов. — Но Харьков нужен! А там мы с Петлюрой сами разберемся.

Народ в перерыве успокоился, перекурил, над самозванцами поржал и уже в нормальном состоянии приступил к рассмотрению нашей программы.

— Товарищи! — задал тон Вертельник. — Теперь я хочу сказать вам, что если раньше все силы были направлены исключительно на фронт, где стояла опасность, угроза свободе, и работу на местах некому было проводить, а от этого немало пострадала наша хозяйственная жизнь, то теперь, когда мы нанесли неприятелю удар, когда мы чувствуем себя сильнее, наше внимание должно быть обращено на устройство своей экономической и политической жизни.

Ну и понеслось. Власть — исключительно Советам. Никаких ревкомов, комбедов и тому подобного. Выборы — всеобщие, равные, тайные и без партийных списков. Власть, понимаете ли, народу, а не партиям. Но самое главное — выборы непрямые, то есть село избирает свой Совет, он избирает делегатов в Совет волостной и так далее, до самого верха. Причем делегата можно в любой момент отозвать, если не справился или занесло. Да, не очень оперативное управление получается, но у нас на этот случай есть Революционный штаб, которому дано право объявлять волости на военном положении и брать всю власть на себя. А так Советы формируют наказ, подбирают (или нанимают) сотрудников Исполкома и этот наказ ему вручают.

Земля, разумеется, крестьянам. Культурные земледельческие хозяйства, то есть опытные, показательные, поля, пасеки, фруктовые сады, питомники и леса — объявляются достоянием всего трудового народа, там предписано создавать в коммуны, артели и товарищества, дабы не терять производительности. И привлекать на работу по найму специалистов — агрономов, ветеринаров и так далее.

Заводы, ясное дело, рабочим. И точно так же, как в волостях, избираются сперва Советы участков, они делегируют в цеховые и дальше, в заводские. И тем же манером Совет нанимает инженеров, техников, бухгалтеров и даже, прости господи, менеджеров для текущего управления. То есть людей, владеющих нужными профессиями.

Вот с миром народам у нас пока не очень, кругом война. Но, основываясь на прежнем опыте, постановили вести работу среди еще не примкнувших к нам повстанцев и батек — соблазнять программой, перетягивать к себе, если не удается всех, то хотя бы часть. А коли они начинают действовать поперек, то разоружать.

В качестве министерств, пардон, наркоматов, образовали отделы при ЦИК Республики. Товарищей коммунистов из начальственных кресел подвинули почти целиком, оставив только опытного финансиста Земита, екатеринославца Квиринга, адвоката Хмельницкого и самого Артема.

А чтобы большевики не так сильно переживали, проголосовали отправку ста восьмидесяти вагонов с хлебом в Москву и Петроград — мы много сгребли из того, что не успели вывезти немцы, зерно предполагалось отдать в фонды при Советах, но вот часть пустили на помощь голодающему пролетариату.

После всех дневных свар, заседаний, споров, обсуждений резолюций, голосований и разговоров в кулуарах голова у меня гудела, как пивной котел. Не будь за спиной опыта еще первых перестроечных митингов и нескольких созывов в Госдуме — ей-ей, рехнулся бы. А так довез меня Лютый на тачанке до штаба за пять минут, и я полез на третий этаж, где мне отвели комнатку, на ходу расстегивая портупею и бекешу в надежде упасть и заснуть.

Хрен там.

Меня дожидался самолично Михаил Афанасьевич, жаждавший общения.

— Что, в санитарном управлении дел нет? — сумрачно попытался я отбояриться.

— Так я еще согласия не дал, — желчно парировал Булгаков. — Вы обещали поговорить, как немцев отобьете. Я третий день жду.

Вот же настырный… Делать нечего, пришлось послать за чаем и пригласить Булгакова к себе.

— Наша Родина находится на самом дне бедствия, — прикурил папироску Михаил, — и загнала ее туда ваша «социальная революция». Отсюда вопрос: а что будет дальше?

— Дальше мы защитим свой выбор и построим новую жизнь, — очень я не хотел углубляться в дебри теории и отвечал кратко.

— На Западе кончилась война, там зализывают раны и куют новое могущество, а мы вместо производства убиваем друг друга. И я боюсь, что мы опоздаем.

— Видите ли, Михаил, мы и без революции необратимо опоздали, — видя его недоумение, я со вздохом принялся объяснять. — Россия, по сути, скатывалась к положению колонии. Что мы продавали? Зерно, лес и так далее. Что мы покупали? Да все что угодно, от золингеновских бритв до броненосцев! То есть меняли сырье на высокотехнологичную продукцию, а такой обмен всегда неравноценен. У нас нет возможности тащиться вслед за Англий, Францией и Германией, нам надо срезать угол.

— И как вы это себе представляете? — сарказм из будущего писателя так и сочился.

— Единый план, по которому будут воздвигнуты не единичные заводы, на которые хватило денег у предпринимателей, а мощные комплексы. Например вот здесь, — я показал рукой за стену, — на Днепре, можно построить несколько электростанций, превратить Александровск и Екатеринослав в промышленные центры. В сочетании с углем Донбасса и зерном Приазовья можно совершить колоссальный рывок!

— Без помощи Запада? — он затушил папиросу в пепельничке и взялся за следующую.

Мне показалось, что табаком он забивает другую, более сильную тягу, но я все равно попросил его курить поменьше, после чего он полуотвернулся и выдыхал дым в сторону.

— Англичане могли бы дать нам в долг, памятуя, как мы били Германию, оттаскивая ее от Парижа.

— Оказанная услуга ничего не стоит. Да и проценты по долгу они бы назначили немаленькие. Запад постарается нажиться, а не помочь нам, зачем им лишний конкурент? К тому же, мы для них те же самые негры, только с белой кожей. Чужие, дикие, с непонятным языком.

Писатель замолчал на несколько минут, потрясенный этой новой идеей, я даже побоялся, что его хватит кондратий. Но нет, вместо этого к нам почти без стука ввалился Голик и огорошил так, что замертво чуть не упал я:

— Татьяну арестовали!

— Кто???

— Чекисты.

— Да откуда у нас в Екатеринославе чекисты?

— С Артемом приехали.