Глава 26

Радим вернулся через четыре дня после сообщения — не через два, как написал, потому что то, с чем ему пришлось разбираться в его городе, оказалось сложнее по времени, хотя и не по существу, — и появился у дачного домика вечером, без предупреждения, что Ярину не удивило, поскольку предупреждать заранее было, по всей видимости, не в его привычке в той же мере, в какой это было в её. Она открыла дверь и несколько секунд смотрела на него, отмечая: выглядел он иначе, чем в ту ночь после аукциона, — не лучше или хуже, а другим способом, как выглядит человек, который разобрался с чем-то тяжёлым и стал чуть устойчивее от факта завершения, а не от факта лёгкости.

— Ты всё-таки приехал.

— Да.

— Позже.

— Позже.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Прости.

Она покачала головой.

— Всё в порядке.

Она не стала спрашивать сразу, как прошло, а просто отошла от двери, давая ему войти, и пошла на кухню ставить чайник, потому что именно это было нужно в данный момент, а разговор подождёт ровно столько, сколько ему нужно.

За чаем он заговорил сам.

— Нашёл.

Ярина подняла взгляд.

— Его?

— Да.

Он немного помолчал.

— Мы поговорили.

— И?

— Всё закончилось.

После короткой паузы добавил:

— Настолько, насколько такие вещи вообще заканчиваются.

Она кивнула.

— Понимаю.

— Не уверен, что я сам понимаю полностью.

Он несколько секунд смотрел в кружку.

— Но возвращаться к этому больше не собираюсь.

Ярина не перебивала.

— От стаи осталось трое.

— Те, кто не участвовал?

— Да.

— Ты поговорил с ними?

— Поговорил.

Он устало выдохнул.

— Это оказалось тяжелее.

— Почему?

— Потому что перед ними не нужно было защищаться.

Она ничего не ответила. Он посмотрел на неё.

— Спасибо.

— За что?

— Ты умеешь слушать.

Она чуть улыбнулась.

— Работа такая.

Он покачал головой.

— Нет.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Это не только работа.

— Думаешь?

— Уверен.

Они оба помолчали, и в молчании была та же устойчивость, что и в первые вечера на этом крыльце, только теперь к ней прибавилось что-то, чего не было раньше: ощущение, что они оба в одном и том же месте намеренно, а не потому что обстоятельства пока не разнесли их в разные стороны.

Позже, когда стемнело и бухта стала тёмной полосой с огнями буёв, они вышли на крыльцо — уже без вопросов о том, зачем, просто потому что это стало их местом в том смысле, в каком места становятся своими, — и Радим сказал:

— Я много думал по дороге.

— О чём?

— О том, что делать дальше.

Она ждала.

— Мне нужно место.

— Здесь?

— Да.

— Постоянно?

— Думаю, да.

Она посмотрела на бухту.

— Какое место?

— Не дом.

Он покачал головой.

— Скорее... работа.

— Между двумя мирами?

— Именно.

Она улыбнулась.

— Что-то вроде того, чем занимаюсь я?

— Только с другой стороны.

— Пожалуй.

Он посмотрел на неё.

— Это имеет смысл.

— Практический?

— И не только.

Она не стала просить его договорить.

— Велга, думаю, будет довольна.

— Скорее всего.

— А Студенец сделает вид, что всё это было очевидно с самого начала.

Радим тихо рассмеялся.

— Да.

— И наверняка скажет, что просто ждал, когда мы сами это поймём.

— Очень на него похоже.

Радим засмеялся — коротко, но по-настоящему, и она поняла, что слышит это впервые за все эти недели.

Она тоже улыбнулась.

— Знаешь...

— Что?

— Я рада, что ты вернулся.

Он ответил не сразу.

— Я тоже.

Бухта лежала перед ними тёмная и спокойная, и ветер был холодный и пах морем, и Морозовск за их спиной жил своей двойной жизнью, как жил всегда, и это было то, что она знала о нём теперь, и это знание было её.

Она взяла его за руку — так же, как на крыльце несколько дней назад, без спешки и без объяснения, потому что объяснение было уже сказано всем, что произошло между ними за эти недели, — и они стояли так, пока холод не стал достаточно настойчивым, чтобы послужить разумным основанием для возвращения внутрь, что они и сделали, и закрыли за собой дверь, и в домике было тепло и пахло деревом и старым летом, и это тоже было правильным.