2 глава.

Фердинанд.

Я понял, зачем существам дан мозг: чтобы прокручивать в голове свои самые идиотские ошибки.

Вот и сейчас, спустя год, я стоял перед алтарём и прокручивал снова и снова воспоминания о том, как я до этого докатился. Признаюсь только себе, я переживал: как всё пройдёт? Какими они будут? Сейчас мне казалось, что выживание вместе с блохастым было легче, чем проведение ритуала и женитьба, но тогда...

Когда Аглая растворилась в воздухе, оставив после себя звенящую тишину и жуткие кары, касающиеся моих «семян», я, как истинный аристократ крови, включил режим «ледяного скепсиса». Внутри, правда, что-то тоненько пискнуло и забилось под ребра, но снаружи я был спокоен.

Спокойствие надломилось, когда я дошёл до невидимого купола, ожидая транспорт, но этому не суждено было случиться. Кучер, готовый проехать невидимую преграду, врезался в стену с таким звуком, будто муха на лету встретилась со сковородкой. Тогда подкрадывалось робкое осознание, но оно всё ещё было далеко.

Когда мои гвардейцы стояли за куполом и тыкали в него копьями, мы начали догадываться: никто не придёт на помощь. И тут до меня дошло: мы заперты. Вдвоём. В небольшой долине, которая внезапно показалась мне размером с крошечный чулан.

Я пытался сохранять достоинство. Я даже соорудил себе подобие зоны отдыха, где устроился с удобством, дабы поразмыслить над сложившейся ситуацией. Но когда этот блохастый решил, что лучшая стратегия выживания — это поймать косулю и съесть её сырой прямо у меня под носом... Мой внутренний паникёр перешёл в состояние истерики.

— МЫ здесь умрё-ём! Мы все умрё-ём! — вопил голос в моей голове, пока я вежливо улыбался вожаку. — Мы умрём от грязи, от его заунывного воя, от отсутствия чистых рубашек и мази от солнца! Кожа у меня чувствительная! Я сгорю-ю!

Вечером я сидел на камне, подперев рукой щёку, смотрел, как оборотень пытается выкусывать блох из хвоста, и понимал: мой род действительно прервётся. И не потому, что Богиня так сказала, а потому, что ни одна женщина в здравом уме не подойдёт ко мне теперь ближе, чем на выстрел баллисты. Барьер, чтоб его крестьяне затоптали!

Эх, если бы здесь был мой душевный лекарь, он бы разбогател на приёмах со мной. Потому что я пережил все стадии принятия неизбежного, будучи привязанным невидимым поводком к блохастому коврику. Этот опыт не пожелаешь и злейшему инквизитору!

Стадия первая: Отрицание.

С первого по седьмой день я провёл с лицом каменного изваяния. «Это галлюцинация», — твердил мой внутренний голос. Я пытался элегантно выйти из долины. Раз. Десять. Сорок. Каждый раз, когда я достигал невидимой черты, меня отбрасывало назад с таким «изяществом», будто я мелкая пружинка.

Оборотень в это время пытался прогрызть воздух. Зрелище было... специфическое. Мы делали вид, что просто гуляем кругами. Очень целеустремлённо и очень глупо.

Стадия вторая: Гнев.

Когда до нас дошло, что стена не исчезнет, мой внутренний голос снова забился в истерике. А снаружи мы с блохастым, чуть не перегрызли друг другу глотки.

— Отойди на другой конец долины, от тебя несёт псиной! — шипел я, размахивая платком.

— Сам проваливай, бледная немочь, ты мне солнце загораживаешь! — рычал этот любитель сырого мяса.

Мы метались по долине, как два паука в пустой бутылке, пытаясь найти угол, где не будет видно физиономии напарника. Кончилось тем, что мы оба одновременно споткнулись о невидимую привязь и растянулись в пыли. Или просто ноги от усталости не держали, но я этого не признаю!

Богиня явно хихикала где-то в своих чертогах, поглядывая на нас.

Стадия третья: Торг.

— Слушай, — сказал я, отряхивая пыль с камзола, который уже начал терять свой первозданный вид. — Давай так: ты сидишь в том овраге, я — на этом холме. Мы делаем вид, что друг друга не существует. Я не комментирую твой храп, ты не трогаешь мои вкусовые предпочтения.

Мы начали делить ресурсы. Оказалось, что у оборотня из запасов только нога кабана, а у меня — бутылка коллекционного «Шато де Кровь» 1431 года (прим. автора: дата рождения Влада Цепеша III). Как оказалось, белый столб света вытолкнул не всё за пределы долины.

Периодически, мы пытались договориться с внешним миром через барьер. Я махал кружевным платком своим гвардейцам, требуя прислать крем от солнца и свежий наряд.

Гвардейцы пожимали плечами и кидали в барьер сухари. Сухари бились о барьер и падали обратно.

День восьмой.

Стадия четвертая: Депрессия.

Мой внутренний голос просто лёг и накрылся простынкой, глядя на пустую стену.

Мы сидели у костра (который развёл этот варвар, потому что я выше этого).

Я смотрел на свои руки — с заусенцами и обломанными ногтями! — и понимал: всё. Конец. Мой замок зарастёт плющом, мои коллекции вин выпьют слуги, а я закончу свои дни, обсуждая погоду с существом, которое чешет за ухом ногой. В ту ночь я почти плакал. Оборотень, кажется, тоже — он выл на луну так тоскливо, что я даже не стал делать ему замечание. Самому было тошно.

День десятый.

Стадия пятая: Принятие.

Я обнаружил себя сидящим на бревне и объясняющим этому косматому громиле разницу между столовым и десертным ножом (в качестве ножа выступала щепка).

— Понимаешь, Блохастый... или как тебя там... если мы найдём жён, они не должны упасть в обморок от твоих манер.

Он в ответ проворчал что-то про «слишком много действий для еды», но щепку взял правильно.

После этого мы приняли неизбежное: мы — команда. Самая странная, нелепая и ненавидящая друг друга команда в истории. И раз уж мы оба здесь застряли, нам пора придумать, как отсюда выбраться, пока мы окончательно не одичали.

День двенадцатый.

Мы начали просить прощения, сначала — цивилизованно. Я сочинил оду, полную изысканных извинений и признаний величия Аглаи. Оборотень (я соизволил вспомнить имя блохастого — Вольдемар, но я называл его Вольд) в это время старательно выкладывал камнями слово «ПРАСТИ» размером с добрый огород. Мы ждали. Небо ответило нам равнодушной синевой и помётом пролетающей мимо птицы.

День двадцатый.

— Слышь, клыкастый, может, ей жертву надо? — пробасил Вольд, подозрительно косясь на пробегающего в отдалении зайца.

— Аглая — богиня семьи, болван! Ей нужны не жертвы, а... раскаяние.

— Да? А как же обряд вызова богини со жрецом?

— Ну, наверное, это другое… Да и с жертвой всегда успеем, может для начала попробуем раскаянье?

Мы попробовали раскаяться хором. Я каялся за свой снобизм (врав, конечно, как последний грешник), Вольд — за то, что обещал сделать из богини кухарку. Мы плакали. Точнее, я картинно прикрывал глаза платком, а Вольд честно выл так, что у меня зубы сводило. Мы обещали построить ей храм из чистого золота, уйти в монастырь и никогда, слышите, НИКОГДА больше не шутить про женщин.

Тишина. Даже эха не было.

День двадцать пятый.

Моему внутреннему голосу окончательно сорвало резьбу. Я бегал вдоль барьера и кричал:

— Аглая, вернись! Я на всё согласен! Я был не прав! Агла-а-а-я! Прости-и-и!

Вольд в это время бился лбом о землю и предлагал Богине лично вычесать ему подшёрсток, если она хоть на минуту проявится. Мы извинялись за всё: за войны, за грязные носки, за высокомерие и даже за то, что родились мужчинами.

Итог: месяц спустя!

Сейчас мы сидим спина к спине. Мои кружева превратились в серые тряпки, а Вольд большей частью пребывал в звериной ипостаси — видимо, ему так проще бороться с горем, которое на нас свалилось. Что там, зверь и зверь, а вот человек — это другое…

Месяц. Тридцать бесконечных, унизительных, пропахших псиной и нестиранным шёлком дней.

Если бы кто-то сказал мне, графу Фердинанду, что я буду стоять на коленях посреди вытоптанного пустыря и орать в пустое небо, я бы лично выпил этого шутника досуха. Но реальность — дама мстительная.

— Она не вернётся, — констатировал Вольд, пребывая в человеческой форме и ковыряя в зубах веточкой. — Мы для неё как... как нелюбимый цветок. Она просто ждёт, пока мы сдохнем, чтобы нас выкинуть...

— Наверное, ты прав, мой дорогой дикарь, — я тоскливо посмотрел на свои обломанные ногти и поднял обветренное лицо к солнцу. — Наверное, ты прав.

Вольдемар.

Алтарь, дом... Так много всего произошло за прошедший год, что не верится, что это было со мной. Встреть я себя прежнего и расскажи всё, что было, я бы покрутил у виска. Но ведь было же…

Честно говоря, когда эта Богиня возникла из воздуха, я первым делом подумал: «О, отличная мишень». А когда она открыла рот — «О, проблемная мишень». Но когда армии «испарились», а нас с клыкастым привязало друг к другу невидимой вожжой, я понял: мы влипли в историю, которую не разрулишь простым мордобоем.

Бледный — назовём его Ферд, хотя «Ваше Сиятельство Помойная Кучка» ему сейчас подходит больше — сразу впал в эстетскую истерику. А я? Я включил режим «типичный оборотень». Рычал, грыз землю, бегал кругами. Зачем? Во-первых, это успокаивает. Во-вторых, пока ты выглядишь как дурак, за тобой не следят.

На самом деле я считал. Пять тысяч ярдов. Я вытоптал эту границу до миллиметра. Проверял, где купол вибрирует от звука, где он теплее, где холоднее. Пока Ферд страдал по своим кружевам, я думал над условиями проклятия.

Ферд пытался договориться с небом. Я ему подыгрывал — выл так, что у самого уши закладывало. А сам в это время смотрел наружу. Там, за барьером, выстроилась целая ярмарка. Родственнички приехали, чтоб их приподняло да прихлопнуло! Стая стояла и ржала, глядя, как вожак копает яму. Мои беты уже, небось, делят мои трофейные шкуры.

Я смотрел на женщин, что подходили к барьеру. Они тыкали в нас пальцами, как в зверушек. Внутри меня всё кипело — хотелось вырваться и показать им, кто тут посмешище, но я заставлял себя жевать кость и смотреть в землю. Всё это пустое, и я сильнее этих насмешек, а с ними позже разберётся отец.

Потом как-то незаметно клыкастый окончательно скис. Начал рассуждать о десертных ножах, хотя держал в руке палку, бедолага. Я слушал его нытье и понимал: этот надушенный кровосос — единственный, кто у меня остался. Если он сойдёт с ума, я останусь один в этой проклятой долине.

Я начал потихоньку его «подкармливать» — не только мясом, но и мыслями. Подтолкнул к костру, показал, как не замёрзнуть, и иногда подкидывал ему еды. Немочь кровососущая, что с него взять?

Время шло, и мы, кажется, начали дичать, потому что, когда клыкастый снова начал впадать в истерику, я не выдержал. Выплюнул щепку и посмотрел на него по-человечески. У парня чуть клыки не выпали от неожиданности.

— Хватит скулить, Ваше Сиятельство, — пробасил я. — Богиня не в духе, но она дала нам условие. И если мы будем сидеть тут и ждать «доброй воли», мы сдохнем от скуки раньше, чем у меня кончатся блохи.

Спустя месяц внутри меня всё перевернулось. Я ведь привык: рыкнул — подчинились, ударил — зауважали. А тут… тишина. И эта тишина давила сильнее, чем любой серебряный ошейник. Я вдруг вспомнил свою мать, сестёр, самок из стаи. Мы ведь, правда, считали их фоном для своих великих битв. «Подай, принеси, роди щенков, уйди — не мешай». Идиоты.

Я сел на хвост, задрал морду к облакам и заговорил — не воем, а человеческим голосом, честно и горько.

— Слышишь, Аглая! Мы признаем: мы — стадо самовлюблённых баранов. Если в этом мире нам нет прощения, если местные девушки теперь за версту нас обходить будут — дай знак! Мы на край света пойдём, в другие миры запрыгнем, если они есть. На коленях приползём, зубы на полку положим, лишь бы найти тех, кто рискнёт с нами жизнь делить не по нужде, а по любви. Клянусь своей шкурой — я за свою будущую жену глотку любому перегрызу, даже самому себе.

Бледный рядом шмыгнул носом и добавил что-то пафосное про «искупление кровью и честью». И, клянусь луной, небеса нас услышали. Воздух вдруг стал сладким, как патока. Аглая соткалась из тумана прямо перед моим носом. Я даже пасть закрыть забыл.

— Другие миры? — она прищурилась, и в её глазах промелькнула искра. — Смелое заявление. Значит, готовы созидать, а не только разрушать?

— Всё сделаем, Хозяйка, — прохрипел я, положив ладонь на сердце.

— Хорошо, для начала докажите, что вы и вправду стали командой. Постройте здесь дом. Общий. Крепкий. Чтобы стены стояли века. И самое главное — сделайте в нём алтарную комнату в мою честь. Сердце дома. Сделаете на совесть — подскажу, как найти ваше счастье. Удачи, мальчики.

Она исчезла, а я остался стоять, глядя на свои лапы. Дом. Я, вожак вольной стаи, должен строить стены? Я повернулся к вампиру. Тот смотрел на свои тонкие пальцы так, будто видел их впервые.

— Ну что, «Ваше Сиятельство», — я оскалился, но уже без злобы. — Снимай свои тряпки. Будем фундамент закладывать.

Я всегда считал вампиров чем-то вроде экзотических паразитов: много пафоса, мало толку и вечная жажда прилечь в антикварный ящик. Но Ферд… этот клыкастый меня удивил. Когда Богиня испарилась, оставив нас, он постоял минут пять, глядя на свои холеные руки. Я уже приготовился к новой порции нытья про сломанные ногти, но он вдруг глубоко выдохнул, стянул свои серые кружевные манжеты и швырнул их в кусты.

— Вольд, — сказал он голосом, в котором вместо паники прорезался металл. — У меня в роду были отличные архитекторы, пока их всех не съели на банкете, так что я в деле. – добавил он с усмешкой.

И мы начали. Боги, как мы ругались! Я хотел просторные залы, чтобы было где развернуться в прыжке, а этот эстет требовал «высокие потолки для лучшей акустики».

— Ты строишь замок или будку?! — орал он, когда я пытался сложить стену из необработанных валунов.

— Я строю дом! — рычал я в ответ. — А твои тонкие перегородки рухнут, когда я просто чихну!

Но дело, как ни странно, шло. Клыкастый, оказался, на редкость дотошным. Он вычерчивал планы щепкой на песке, высчитывал углы и заставлял меня перекладывать камни по десять раз, пока они не вставали идеально. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что он почти… нормальный. Ну, если не считать того, что он шипит на солнце и питается раз в три дня. Так мы закладывали фундамент. Сперва вырыли траншею — копали, правда, кто, чем мог, и времени это заняло много, но мы справились. А потом уже пошли валуны.

А потом случился прорыв.

Мои ребята из стаи, те, что остались верны, в очередной раз приволокли к куполу еду и смотрели за нашей работой. Один из молодых щенков не мог усидеть на месте и крутил в руке небольшой топорик. Подкинул его, и тот неудачно полетел в сторону купола — и прошёл сквозь него! Мы оба зажмурились, ожидая вспышки или пепла (мало ли что?), но… металл прошёл сквозь барьер, как нож сквозь масло. Тишина. Все молчали с ужасом, восхищением и надеждой.

— Ты видел?! — Ферд аж подпрыгнул, забыв про достоинство. — Инструменты! Она пропускает инструменты!

Видимо, Аглая решила, что смотреть на то, как мы пытаемся воздвигнуть алтарь голыми руками и зубами, — это слишком даже для неё.

Вот тут и началась настоящая жара. Через час у купола выстроилась очередь. Мои тащили пилы, топоры и тяжёлые молоты. Гвардейцы Ферда, утирая пот, передавали через «границу» уровни, отвесы и какие-то хитрые вампирские штуковины для полировки дерева, да и сами брусья, растворы и много, много чего ещё.

Работа закипела так, что пыль столбом стояла. Я таскал бревна, от которых у любого другого хребет бы лопнул, а Клыкастый… Клыкастый виртуозно орудовал стамеской, вырезая на алтаре такие узоры, что у меня дух захватывало.

— Вольд, — позвал он меня как-то вечером, отирая пот со лба (да, вампиры, оказывается, тоже могут потеть, если их заставить работать). — Как думаешь, в других мирах любят… витражи?

— В других мирах? — хмыкнул я. — Думаю, любят, когда у мужика руки из плеч растут, а остальное не важно.

В этот момент, связавшая нас прозрачная цепь, будто треснула и исчезла.