Каждая большая технологическая революция в истории человечества сопровождалась серией войн. Это не случайность и не несчастье. Это закон. Технологический рывок ломает прежнее равновесие — экономическое, военное, политическое — и страны, которые им владеют первыми, перекраивают мир по новой карте. Те, кто остался в старой технологии, либо догоняют силой, либо проигрывают в новой геометрии. Этот цикл повторяется уже шесть тысяч лет.

Аграрная революция и металл бронзового века породили первые большие войны в истории. Народы, которые перешли к земледелию и научились лить медь, шли войной на тех, кто этого не сделал. Месопотамия, Египет, долина Инда, Северный Китай — все четыре древних очага цивилизации вели войны с соседями-кочевниками и собирателями, и эти войны кончались одинаково: цивилизация распространялась, кочевники растворялись.

Изобретение пороха и переход к артиллерии в Европе пятнадцатого века перевернули политическую карту континента. В 1453 году османская артиллерия пробила стены Константинополя — и тысячелетняя империя пала. Это был символический рубеж. Стены перестали защищать. Феодальные замки утратили военный смысл. Власть сместилась к тем, кто мог содержать тяжёлую артиллерию — к крупным централизованным государствам, на смену феодализму пришли национальные монархии. Эта реорганизация заняла полтора века и сопровождалась серией войн, в которых старые формы власти проиграли новым.

Эпоха парусного флота и колониальные войны шестнадцатого–восемнадцатого веков перекроили мир в глобальном масштабе. Испания, Португалия, Голландия, Англия, Франция вели между собой войну за океан и за земли, лежащие за океаном. Каждая страна, опоздавшая с собственным флотом, теряла своё положение. Голландия в семнадцатом веке вытеснила Португалию. Англия в восемнадцатом вытеснила Голландию. Все эти войны были одновременно технологическими — у победителя был более быстрый, лучше вооружённый, точнее навигированный флот.

Промышленная революция конца восемнадцатого века породила Наполеоновские войны. Англия, первая совершившая индустриальный скачок, использовала своё промышленное преимущество для победы над континентальной Францией. Двадцать лет почти непрерывной войны переделили Европу. Старые феодальные монархии частично разрушились, частично переформатировались, и появилась новая европейская система, которая держалась сто лет.

Вторая промышленная революция середины девятнадцатого века — электричество, химия, конвейер, нефть — породила Первую мировую войну. Самая разрушительная война своей эпохи, в которой применили всё новое одновременно: танки, авиацию, химическое оружие, подводные лодки. И эта война уничтожила старый европейский порядок окончательно. Четыре империи рухнули. Карта континента была перекроена. Новые государства возникли в местах старых. Это было не столько военное событие, сколько завершение технологической эпохи через войну.

Атомная революция середины двадцатого века завершила Вторую мировую войну Хиросимой и Нагасаки. Это был символический момент: новая эпоха объявила о себе самым громким способом, доступным человечеству. Восемьдесят лет противостояния, последовавших за этим, были фактически растянутой во времени серией войн ядерного века — без прямого столкновения сверхдержав, но с постоянной угрозой такого столкновения и с десятками малых войн на периферии.

Шесть переломных эпох. Каждая — своя война или серия войн. Каждая, грубо говоря, через несколько десятков лет после первого технологического прорыва. Закон стабилен на протяжении шести тысяч лет цивилизации.

И теперь — седьмая. ИИ-революция. Самая глубокая из всех. Все предыдущие революции освобождали мышцы — пахать, прясть, добывать, ехать, лететь, стрелять. ИИ-революция освобождает или замещает мозг. Это не один из шагов прогресса — это шаг, после которого само понятие прогресса меняет содержание.

И если каждая из шести предыдущих революций сопровождалась войнами, то ИИ-революция должна сопровождаться большими войнами. Это уже происходит. Мы в начале десятилетия, которое войдёт в учебники истории как Десятилетие войн.

Это не одна большая война, как Первая или Вторая мировая. Это серия небольших и средних войн на протяжении десяти–пятнадцати лет. Двадцать, тридцать, может быть, сорок конфликтов разной интенсивности, разной географии, разной продолжительности. Каждый отдельный конфликт не похож на катастрофу. Сумма всех конфликтов — самое неспокойное десятилетие со времён Второй мировой войны.

И здесь работает один новый фактор, которого не было ни в одной предыдущей эпохе. Биология лидеров.

В предыдущей главе я говорил, что современная медицина позволяет тем, у кого есть ресурсы, прожить ещё пятьдесят–восемьдесят лет качественной жизни. И что это меняет геометрию власти — правитель не хочет уходить, потому что уход означает резкое сокращение жизни. Эта биология не только толкает правителей к диктатуре. Она толкает их к войнам.

Каждый правитель, биологически заинтересованный в удержании власти, заинтересован в войне у соседа. Чужая война — это идеальный повод для мобилизации собственного населения, для оправдания чрезвычайных полномочий, для отсрочки выборов, для подавления оппозиции под предлогом национальной безопасности. И вот эта заинтересованность работает у всех правителей одновременно. Раньше война одной страны была проблемой другой. Сейчас война одной страны — это облегчение для соседних правителей, которые получают возможность затянуть гайки у себя дома.

Это и есть системная заинтересованность мира в войнах, какой раньше не было. Не каждый правитель готов сам начать войну — это всё ещё дорого и рискованно. Но почти каждый рад чужой войне рядом.

И ещё одно общее наблюдение, прежде чем перейти к конкретным сценариям. Война в эпоху ИИ меняет свою природу.

Автономные дроны и роящиеся системы заменяют человека на поле боя. Тысяча дронов, скоординированных единой ИИ-системой, выполняет задачу, которую раньше выполняла пехотная бригада или эскадрилья самолётов. Стоимость поражения цели падает в сотни раз. Это меняет всё. Война становится дешевле — и поэтому доступнее.

Параллельно с физической войной идёт кибервойна. Не «хакерская атака на сайт парламента» — а отключение электросетей, банков, водоснабжения, транспорта целой страны на дни и недели. Современное общество гораздо более хрупкое к таким атакам, чем оно само о себе думает.

Тактические командиры в этой войне — не люди, а ИИ. Человек утверждает крупные решения и наблюдает. Сами операции ведут машины, и они ведут их быстрее, чем человеческий мозг успевает осмыслить происходящее.

Биологическое оружие, спроектированное ИИ за неделю, — постоянная угроза. Не обязательно применённая, но всегда лежащая на столе как опция. В каждом крупном конфликте эта угроза висит фоном.

Информационные войны идут — но идут они в основном против малых и средних стран. У больших — Китая, России, США — есть свои поисковики, свои социальные сети, свои мессенджеры, своё информационное пространство, изолированное от внешнего проникновения. Туда чужая пропаганда не доходит. А вот Турция, Польша, Бразилия, Индонезия, Кения, Египет — это поля битвы за информационное пространство. На каждом таком поле работают ИИ-системы из нескольких больших стран одновременно.

Это новый формат войны. И в нём играют сразу несколько крупных театров.

Тайвань.

Самый вероятный крупный конфликт десятилетия. Война США и Китая за фабрики TSMC. Тайвань — единственное место в мире, где производят чипы высшего класса для ИИ. Без этих чипов нет AGI. Без AGI нет технологического превосходства. Поэтому Тайвань нужен и Китаю, и США, и ни одна сторона не может его уступить.

Война идёт не сразу — она нарастает. Сначала морская блокада со стороны Китая. Потом ответные операции американского флота. Потом кибератаки на тайваньские заводы. Потом ракетные удары по китайским базам, по американским авианосцам. Полная война между двумя сверхдержавами не объявляется официально — обе стороны называют это «региональным кризисом», «защитой союзников», «принуждением к миру». Но это война.

И тут происходит самое важное. Фабрики TSMC физически повреждаются. В кибератаках, в ракетных обменах, в саботаже. Производство чипов высшего класса в мире падает к концу тридцатых годов примерно на восемьдесят процентов. Это означает, что сама ИИ-революция замедляется — не потому, что наука выдохлась, а потому что нет на чём строить. Чипы есть только старые, а с ними новый AGI не получишь. Гонка ИИ тормозится физически. Это парадоксальное последствие войны за ИИ — она же останавливает то, за что воевали.

Ближний Восток.

Серия региональных конфликтов после того, как нефть теряет роль главного энергоносителя. ИИ ускоряет развитие альтернатив — солнечной энергии, ядерной микро-генерации, термоядерной перспективы — и спрос на нефть впервые за сто лет начинает падать. Не до нуля, но достаточно, чтобы доходы стран Залива сократились в разы.

Это рушит саудовский режим. Дом Саудов десятилетиями держался на распределении нефтяных доходов среди своих подданных. Когда доходы падают, распределение становится недостаточным, и режим начинает шататься. Раскол в правящей семье, внутренние конфликты, восстания на периферии. Саудовская Аравия входит в распад.

Параллельно — Иран и Израиль. Война на дронах и кибероружии. Не классическая война с танками, а постоянная серия ударов и контрударов. У Ирана есть ядерная программа — на каком этапе она доведена, неясно. У Израиля точно есть ядерное оружие. На этом фоне работают ИИ-системы для управления операциями обеих сторон. Это самая «технологичная» война десятилетия, в которой проверяются автономные средства поражения.

Турция втягивается через Сирию, через курдские территории, через попытку переподчинить себе остатки рассыпающихся стран. Турецкие беспилотники, давно показавшие себя в Карабахе и в Украине, становятся одним из главных факторов региональных конфликтов.

Весь регион в течение тридцатых годов в состоянии постоянной войны разной интенсивности.

Африка.

Прокси-войны за редкие металлы. Кобальт в Конго, литий в Зимбабве, редкоземельные металлы в десятке стран. Эти материалы нужны для производства полупроводников и аккумуляторов, и спрос на них вырос в десятки раз. Кто контролирует эти ресурсы — тот контролирует следующее десятилетие технологий.

Китай, США, Россия играют в Африке через местных полевых командиров, не выходя сами в открытые столкновения. Это классическая прокси-война двадцатого века, доведённая до уровня двадцать первого — теперь полевые командиры воюют автономными дронами, координируемыми ИИ из Шанхая, Вирджинии или Москвы. Африканцы в этих войнах — почти декорация. Они умирают, но воюют не люди, а машины, командуемые издалека. Континент превращается в полигон, на котором большие державы отрабатывают новые средства поражения, не неся при этом репутационных потерь.

Война в Европе.

Это самый сложный сценарий, и я его разверну подробнее, потому что он редко обсуждается в стандартной аналитике, а на мой взгляд именно он становится центральным конфликтом десятилетия.

Соединённые Штаты в 2030-е годы понимают одну простую вещь: они физически не могут одновременно держать военный контроль над Тайванем, над Ближним Востоком, над Африкой и над Европой. Ресурс конечен. Война за Тайвань — главная — требует основных сил. Африка — второстепенная — обходится прокси-операциями. Ближний Восток — третьестепенный — оставляется на местных союзников. Остаётся Европа.

И с Европой Соединённые Штаты делают вот что. Они её оставляют.

Не с громким заявлением. Не с разрывом договоров. Постепенно. Бюджет на европейские базы сокращается каждый год. Войска выводятся понемногу. Дипломатическая поддержка слабеет. Президент Соединённых Штатов всё реже произносит слово «союзники» в отношении НАТО. Всё чаще говорит «мы должны заниматься своими делами». Военные обязательства, которые семьдесят лет были основой европейской безопасности, тихо размываются. На бумаге всё ещё существуют. На практике — уже не действуют.

И параллельно Соединённые Штаты делают второе. Они подталкивают Европу к жёсткой позиции в отношении России. Не для того, чтобы помочь Европе. А для того, чтобы Европа не успела сама договориться с Россией о новой архитектуре безопасности без американского посредника. Если Европа войдёт в войну с Россией — она будет занята войной. Она потеряет миллионы людей. Она потеряет производства. Её капиталы потекут в Соединённые Штаты как в безопасную гавань. Её учёные побегут в Соединённые Штаты как в место, где спокойно. Её производства будут перенесены в Соединённые Штаты, потому что в Европе небезопасно.

Соединённые Штаты получают то, что можно назвать трансатлантическим трансфером. Капитал, мозги, производства идут через Атлантику на запад. Без необходимости платить за оборону Европы. Без необходимости делиться технологиями. Без обязательств.

Это и есть стратегия выжженной земли при отступлении.

Голландцы при уходе из Индонезии в 1949 году систематически разрушали инфраструктуру — порты, плантации, мосты — чтобы они не достались новой независимой стране. Голландцы знали, что уходят, и не хотели оставлять преемнику работающую экономику. Тот, кому достанется страна, должен был начинать с нуля.

То же самое делают Соединённые Штаты в Европе двадцать первого века, только без физического разрушения. Они не взрывают мосты. Они оставляют Европу в войне с Россией — что в конечном итоге то же самое. Европа в войне не может развиваться. Не может конкурировать. Не может стать преемником ослабевшей американской гегемонии. Уходящий хозяин делает так, чтобы дом не достался никому.

Война в Европе развёртывается не классически. Не танковые колонны через границы. Гибридная — дроны, кибератаки, локальные пограничные столкновения, информационные операции, диверсии на инфраструктуре, провокации с обеих сторон. И длится она годы. Это новая европейская война, которую нынешнее поколение европейцев не видело.

Россия в этом сценарии — реактивная сторона. Не агрессор. Она реагирует на давление, которое идёт с западной границы. Не я выдумал эту картину — её прямо описывают в своих программных документах и российская сторона, и часть европейских аналитиков, и сами Соединённые Штаты в более откровенных голосах. Это не российская пропаганда. Это геополитическая логика уходящего гегемона.

Соединённые Штаты выйдут из этого десятилетия богаче. Европа — беднее. Россия — изувеченная войной, но не уничтоженная. Это не моё пожелание и не мой прогноз с уверенностью. Это один из возможных сценариев, и среди возможных он, на мой взгляд, один из самых вероятных.

Морская анархия.

И последнее. Может быть, самое важное наблюдение этой главы, потому что оно меняет одну из основ современного мира.

В двадцатом веке морская война была привилегией государств. Чтобы поразить судно в открытом море, нужен был флот. Корабли. Торпеды. Авиация. Базы для дозаправки. Сложная логистика. Всё это могли позволить себе только государства, и государства договаривались между собой о правилах. Конвенции о морской войне. Понятие нейтральных вод. Уважение к флагам. Наказания за пиратство. Всё это работало.

В двадцать первом веке для поражения судна в открытом море нужен Алиэкспресс.

Подводный дрон из деталей по сто долларов. Взрывчатка обычная. Программное обеспечение в открытом доступе. Запустить такой дрон с маленького рыбацкого катера, привязать к нему координаты крупного танкера, и судно тонет. Стоимость атаки — несколько тысяч долларов. Стоимость потопленного танкера — сто миллионов долларов плюс груз. Соотношение один к тридцати–сорока тысячам.

Кто этим занимается? Не государства напрямую — это слишком очевидно. Прокси-террористы, работающие на корпорации или государства неофициально. Малая группа в Сомали — формально пиратская, фактически работающая на чужого спонсора, чтобы сорвать поставки иранской нефти. Индонезийские повстанцы в Малаккском проливе — самой узкой точке мировой торговли, через которую идёт треть всего морского грузопотока, — формально местная сепаратистская группировка, фактически финансируемая той стороной, которой выгодно срывать поставки чипов из Тайваня в Соединённые Штаты. Карибская группировка на остатках Венесуэльского кризиса — формально криминальная, фактически работающая на интересы конкурента в сфере энергоносителей. Группа у западного побережья Африки — формально пираты, фактически наёмники той стороны, которой нужно поднять цены на нефть, идущую из Нигерии.

Невозможно остановить технически. Никакая морская держава не может патрулировать все морские пути одновременно. Океан слишком большой. Грузопотоки слишком плотные. И доступ к технологии слишком дешёвый. Семьдесят процентов мировой торговли идёт по морю. Защитить всё это физически — задача, которую не решит даже американский флот, тем более не решит флот меньшего государства.

Невозможно остановить юридически. Атаку проводит группа в три человека на маленькой лодке. Кто её спонсор — никогда не доказать. Корпорация в Сингапуре, которая перевела ей деньги через подставную компанию в Панаме, через крипто-кошелёк, через цепочку прокладок — недосягаема для любого суда.

Результат — хаос в мировой морской торговле. Страховка для перевозок взлетает в пять–десять раз. Часть грузопотоков перенаправляется в обход опасных зон, удорожание всего глобального импорта. Цены на нефть, газ, электронику, продовольствие растут. И эта новая нестабильность входит в норму — не как кризис, а как постоянное состояние.

Это конец эры безопасной мировой торговли, которая держалась восемьдесят лет после Второй мировой войны на присутствии флота Соединённых Штатов в каждом важном проливе.

Что общего у всех этих сценариев?

Один общий вывод. Война в эпоху ИИ дешевеет. Дешевеет настолько, что её могут вести не только государства, но и корпорации, и группы, и в перспективе даже отдельные люди с достаточным капиталом. Государственная монополия на насилие, на которой держалось послевоенное мироустройство, рассыпается. Не потому, что государства стали слабее. Потому, что технология сделала насилие массово доступным.

Это касается всех типов войны. Воздушной — дроны может позволить себе любой повстанец. Морской — подводные дроны может купить любая криминальная группа. Кибернетической — атаки на инфраструктуру может вести небольшая команда из любой страны. Биологической — в перспективе. Информационной — уже сегодня.

Двадцатый век закончился, и закончилась с ним эпоха больших регулируемых войн, в которой государства воевали по правилам и заключали мирные договоры. Наступает другая эпоха, в которой воюют все против всех, без правил, без определённых сторон, без определённых границ. Это не возвращение к Средневековью. Это новый формат войны, для которого у нас ещё нет ни юридического языка, ни политических инструментов, ни моральной рамки.

Десятилетие тридцатых будет десятилетием, в котором мир будет вырабатывать этот новый язык. Не за столом переговоров. На опыте.

И теперь финал.

Каждый раз, когда человечеству казалось, что всё кончено, оно находило выход через новую рамку.

После чумы четырнадцатого века, выкосившей треть Европы, наступило Возрождение. Не потому, что чума пошла на пользу, а потому, что под её ударом старый феодальный мир рассыпался настолько, что появилось место для нового. Гуманизм, светская культура, наука, открытие новых земель — всё это родилось после катастрофы, на пустом поле, которое катастрофа расчистила.

После Тридцатилетней войны, в которой Германия потеряла треть населения, наступило Просвещение. Опять — не потому, что война была полезна, а потому, что после неё больше не было моральных авторитетов, способных удержать общество в прежней системе. Религиозный раскол, бессмысленность взаимных убийств за догматы — всё это привело к тому, что новая Европа стала искать опору в разуме, а не в вере.

После Первой мировой войны мир искал новую рамку и нашёл её не сразу — сначала ошибся, и эта ошибка стоила Второй мировой. Потом, после Второй, родился послевоенный либеральный порядок: Организация Объединённых Наций, Бреттон-Вудская система, ядерное сдерживание, Европейский экономический союз. Эта рамка продержалась восемьдесят лет — и теперь рассыпается.

Каждый раз — катастрофа. Каждый раз — поиск новой рамки. Каждый раз — несколько десятилетий ошибок, после которых рамка наконец складывается. И эта новая рамка держится одно–два поколения, пока следующая технологическая волна не разрушит её.

Десятилетие войн, которое мы только что описали, — это десятилетие катастрофы. Рамка, которая держала мир после Второй мировой, разваливается на наших глазах. Что придёт ей на смену? Без нового объединяющего проекта — ничего хорошего. Новые диктатуры. Новые войны. Новый цикл хаоса.

Но новый объединяющий проект может появиться. И он один. Он лежит вне Земли.

Об этом — четвёртая часть книги.