Спустя три дня, когда лихорадка отступила и Дмитрий пошел на поправку, его перевезли в Фонтанный дом под домашний арест. Особняк напоминал позолоченную клетку, окруженную серыми шинелями преображенцев. Караульные стояли у каждых ворот, а их штыки холодно поблескивали в тусклом свете декабрьского солнца.

Слуги смотрели на нас с суеверным ужасом, уже не надеясь на наше возвращение. Но, стоило Дмитрию прикрикнуть, чтобы шевелились побыстрее, как они тут же забегали, спешно протапливая комнаты и разогревая обед.

После нескольких дней в госпитале, настоящее блаженство сходить в баньку и попарить косточки. Графу, разумеется, такие процедуры были противопоказаны, но мужики быстро натаскали полную ванную горячей воды и помогли туда его перенести.

Уже вечером, когда жизнь потихоньку вошла в колею, Дмитрий позвал меня к себе. Он расположился в ворохе подушек, которые Архип заботливо подложил ему под спину.

— А ведь ты предупреждала, что так будет, — Шереметев горько вздохнул, едва мы оказались наедине. — Мои друзья сейчас в Петропавловке, гниют в казематах, пока я сплю в тепле. Что это, как не предательство? Не представляю, как с этим дальше жить?

— Вам нечего стыдиться, — я присела на край кровати. — Если бы вас арестовали вместе с ними или же вы погибли на площади, Николай точно не стал бы меня слушать. А так, у вас есть шанс выторговать для них жизнь. Ссылка лучше плахи, поверьте, Дмитрий Николаевич.

— Почитай мне что-нибудь, чтобы я не сошел с ума, — попросил он.

Я выбрала наугад томик стихов с полки и раскрыла его посередине. Дмитрий слушал меня молча, уставившись в пустоту. В этом времени офицерская честь была не просто словом, она воспитывалась с рождения, проникала под кожу. И сейчас ее сдирали с графа живьем.

Под звуки моего голоса Шереметев уснул. Я заметила это по выровнявшемуся дыханию и разгладившимся чертам лица. Отложив книгу, я тихонько вышла из спальни, ощущая, как наваливается многодневная усталость.

Однако в коридоре меня перехватила Прасковья. Экономка будто постарела лет на десять, ее чепец сбился набок, а в руках она сжимала вольную, которую я раздала слугам перед началом кровавых событий.

— Татьяна, голубушка, — ласково начала она, хватая меня под руку и увлекая в людскую. — Расскажи, что такое наш барин удумал? Какая воля? Куда нам идти-то? Мы ж искони здесь, при доме, родились и работали. Нас же теперь любой квартальный заметет за бродяжничество.

Вокруг нас уже начали собираться люди. Анфиса, Марфа и другие смотрели на меня с немым упреком, как будто во мне крылся корень их проблем.

— Послушайте, — я тяжело вздохнула, понимая, что лекция об основах демократии и личной свободы им не зайдет. — Никто вас не гонит. Барин просто дал право вам самим решать собственную судьбу. Хотите остаться — пожалуйста! Вы будете выполнять ту же работу, только еще получать за это жалованье. Настоящие деньги, понимаете? Вы сможете копить их, покупать себе вещи или уйти, если захотите.

— Деньги? — Марфа сплюнула на пол. — На кой они нам, если защиты не будет? Раньше барин за нас отвечал, а теперь — сами? Это же ты его надоумила вольные подписать, ведьма недобитая! Хочешь, чтобы мы в канаве подохли?

Страх за непонятное будущее оказался заразительным, особенно, после событий на площади. Для людей, рожденных в неволе, свобода не считалась ценностью. Они были напуганы отсутствием хозяина, который кормит, поит, может выпороть при случае, но при этом гарантирует завтрашний день.

Глядя на забитые испуганные лица, я понимала, почему отмена крепостного права в России прошла так мучительно. Нельзя дать свободу тому, кто мечтает только о мягком ошейнике.

На следующее утро Дмитрий поднялся с кровати и под руку с Архиом доковылял до кабинета. Дел за это время накопилось полно, и они требовали его личного участия. Я не успела толком обсудить с ним насущные вопросы, как у входа послышался шум. Архип пытался кого-то задержать, но его грубо оттолкнули.

В кабинет ворвалась Анна Бенкендорф. На меня она даже не взглянула, жестом указав на дверь, и сразу бросилась к графу.

— Дмитрий! Мой бедный Дмитрий! — запричитала она. — Сашá мне все рассказал! Тебя обвиняют в соучастии. Но мой брат может все уладить. Один доклад государю, и тебя вычеркнут из списков заговорщиков. Нужно только признать, что ты был обманут. Что все это влияние грязных идей и подозрительных личностей, — она выразительно оглянулась на меня, потому что я и не подумала оставлять эту гадину наедине с Шереметевым. — Вернись ко мне. Дима! — змея ласково коснулась его руки. — Мы обо всем забудем и начнем сначала. Я попрошу брата, и он выхлопочет тебе прощение. Ты снова вернешься в общество. Только прогони эту девку! Она — твое проклятие.

Дмитрий посмотрел на графиню так, будто увидел перед собой надоедливое насекомое, ползающее по дорогому фарфору.

— Вы закончили, Анна Христофоровна? — ледяным тоном поинтересовался он. — Предлагаете мне купить жизнь ценой предательства? Мои друзья — в кандалах, а я должен держаться за вашу юбку и молить о протекции?

— Нет же! Я хочу спасти твое имя! — выкрикнула она.

— Мое имя вы не так давно пытались растоптать, когда подбрасывали брошь и устраивали доносы, — на губах Шереметева заиграла зловещая улыбка, от которой мороз пошел по коже даже у меня. — Пойдите прочь, Анна! Вы — мелочная тень, живущая интригами и страхами. А Таня — свет солнца. Даже когда она говорит о крови и поражениях, в ней больше правды, чем во всем вашем блестящем Петербурге.

— Ты пожалеешь! — Анна отпрянула, ее лицо исказилось от ярости. — Вы оба пожалеете. Думаешь, твое «рыжее» солнце будет долго сиять? Сашá не выносит, когда ему перечат. Я лично позабочусь о том, чтобы ты увидел, как этот свет быстро погаснет.

Взметнув юбками, Анна вылетела из кабинета. Проходя мимо меня, она прошипела:

— Наслаждайся последними днями, тварь. Скоро тебе никто не поможет, ни твое колдовство, ни твой граф!

Я проводила незваную гостью тяжелым взглядом, чувствуя, как внутри все холодеет от нехорошего предчувствия. Такие, как Анна, редко угрожают впустую.

День пролетел в хлопотах и отчетах, визитах управляющих и составлении списков закупок. К вечеру я еле доползла до комнаты и рухнула на кровать. Спасибо слугам, которые не забывали покормить барина, и меня заодно. А так бы, наверное, снова весь день голодной пробегала.

Однако ночью мне не спалось. Рука ныла, не давая уснуть. Чтобы хоть как-то отвлечься, поднялась, намереваясь набросать основы «медицинского устава». В полумраке, освещаемом единственной свечой, взгляд зацепился за сундук, где хранились мои скромные пожитки. Крышка на нем была неплотно прикрыта.

Я опустилась на колени и принялась лихорадочно перетряхивать содержимое. Вещи на месте, молитвенник — тоже. Исчезла костяная безделушка — гребень, который подарил Дмитрий. Также пропал клочок бумаги, на котором я записывала даты предстоящих допросов и имена заговорщиков, надеясь их как-то систематизировать.

Недовольных после получения вольных в доме хватало. Анне не составило труда найти исполнителей среди тех, кого я пыталась спасти. Теперь у нее была моя вещь и мои записи.