Распахнув глаза, увидела незнакомую женщину в платке. Удивительно ясные глаза на сморщенном, как печеное яблоко лице, смотрели на меня с недоверием и подозрительностью.

— Тише Аграфена, не ори на весь флигель, — раздался совсем рядом еще один голос. — И так грех на душу взяли. Ребеночка-то она скинула. А ну, как умом теперь тронулась? Нам опосля головы не сносить.

— Где я? — хотела спросить, но с пересохших губ сорвался лишь жалобный всхлип.

Дышалось тяжело, будто меня каток переехал. Попытка пошевелиться принесла вспышку дикой боли внизу живота. Из глаз брызнули слезы, смывая мутную пелену. Помимо незнакомой старухи, проступили очертания низкого закопченного потолка и дрожащей свечи в изголовье.

— Пей, деточка! — к моим губам приставили толстый край глиняной чаши. Сил сопротивляться у меня совсем не было. В рот тут же полилась горькая жидкость, которую приходилось глотать. — Ох и живучая девка! — продолжила женщина в чепце, коршуном нависая надо мной. — Другая давно бы к праотцам отправилась, а эта вон, зыркает. Глянь, Прасковья, взгляд будто не человечий. Неужто бес вселился?

Я совершенно не понимала, что происходило вокруг. Аграфена эта выглядела жутковато: сморщенное лицо, темный платок, закрывающий лоб до самых бровей, и огромные руки с узловатыми пальцами, испачканными в чем-то темном. От нее несло потом, горькими травами и чем-то таким, отчего к горлу подкатывала тошнота.

Вторая, Прасковья, кажется, смотрелась не менее странно. Строгое темное платье с глухим верхом, белый накрахмаленный фартук и чепец, из-под которого пробивались седые пряди. Ни грамма косметики, никаких украшений — только суровое лицо, на котором не читалось ни капли сочувствия.

— Пить… — прошептала, ощущая невыносимую жажду, которую не утолило горькое пойло.

Собственный голос показался чужим, слишком тонким и надломленным.

— Ишь, заговорила! — Аграфена фыркнула и снова сунула мне под нос тяжелую глиняную чашу, в которой плескалась коричневая гадость.

Я чуть не захлебнулась, когда жидкости полилась через край. Противные мокрые дорожки потекли по шее и подбородку. Однако туман в голове после этого пойла неожиданно прояснился.

И реальность повергла меня в натуральный шок.

Я находилась в темной каморке из фильмов ужасов, лежала на колючем матрасе, набитом то ли соломой, то ли сухой травой, беспомощная и совершенно обессиленная.

Но самое страшное заключалось в том, что тело мне не принадлежало. Форма ног, узловатые колени, пышная грудь, выпирающая под холщевой тканью сорочки, растрепавшаяся коса темно-русых волос.

И руки… — поднесла их к лицу, с отчаянием глядя на огрубевшие от работы ладони и пальцы с обкусанными ногтями. — Руки были чужими! Никогда в жизни не доводила их до такого плачевного состояния!

— Где я? — повторила, на этот раз более внятно.

— В Фонтанном доме, где ж еще? — Прасковья суетливо перекрестилась. — Запамятовала, что ли? Никак двое суток в беспамятстве металась. Его Сиятельство о тебе каждый день справлялся. Священника велел звать, чтоб исповедал. Да ты, видать, помирать раздумала.

— Двое суток? — переспросила, глядя на женщину и понимая, что она не шутит.

Фонтанный дом вызывал у меня двоякие воспоминания. Практика, кабинет графа, новость, разрушившая мою прошлую жизнь, падение со стремянки. Та часть меня еще кровоточила после предательства Матвея. Я помнила его жаркие поцелуи, ласки и… Циничные сообщения в групповом чате универа, куда он, хвастаясь, скинул мои откровенные фотки.

Вторая я осознавала себя крепостной девкой, живущей в этом доме с малых лет. В чужой памяти отпечатались ощущения постоянного голода, страх перед побоями и дикая усталость, на фоне которых ярким пятном сиял облик темноволосого мужчины. Любовь к нему была самым светлым, что было в недолгой жизни той, другой Татьяны.

— Какой сейчас месяц? — прошептала, холодея от жуткой догадки.

— Сентябрь на исходе, восемнадцатого числа день, — Прасковья посмотрела на меня с брезгливой жалостью. — Опомнись уже, девка! Тебе молиться надо, чтобы хозяин в деревню не сослал и мне в ножки кланяться, что Аграфену позвала. А не то гнила бы уже в сырой земле.

— А год? — странный говор, эти женщины и само место, где я оказалась, говорили только о том, что я крупно влипла.

— Одна тысяча восемьсот двадцать пятый от рождества Христова, — назвала дату Аграфена, повергая меня в отчаяние. — Помнишь, как звать-то тебя?

— Таня, — назвала себя машинально.

— Ну, вот и славно! — Прасковья с облегчением выдохнула. — Коль имя помнишь, остальное тоже придет. Чудо, что, вообще, выжила. Травы я тебе оставлю, будешь заваривать и пить по чаше в день, чтоб нутро твое зажило. Бог даст, может, и будут у тебя другие дети.

— Дети? — уставилась на женщину. В моем раздвоившемся сознании всплыли откровенные фрагменты чужого прошлого, где я несколько раз была близка с темноволосым красавцем и это не осталось без последствий. — Что с ребенком?

Женщины переглянулись, глядя на меня с жалостью.

— Скинула ты ребеночка-то, — Аграфена тяжело вздохнула. — И сама едва за ним не отправилась. Да вот, господь уберег.

Меня охватило странное чувство потери, будто внутри образовалась зияющая рана. Понятно теперь, откуда взялась режущая боль внизу живота. Вместе с неприятными ощущениями меня накрыло осознанием жуткой действительности.

Мамочки, куда я попала! — глухо застонала, закрыв лицо руками.

Следующая вспышка чужой памяти показала разговор Татьяны с графом. Она сообщила о беременности, желая порадовать светлой новостью. А он холодным тоном объявил, что рожать Татьяна отправится в дальнее имение. Негоже, дескать, перед его невестой с пузом ходить.

Новость о женитьбе графа и скорой разлуке повергла Татьяну в глубокое отчаяние. Она бросилась в ноги, умоляя оставить ее в доме. Но Дмитрий оттолкнул служанку и заявил, что сама виновата. Если бы не «обстоятельства», то никто бы ее никуда не отсылал.

Эти слова так крепко засели в голове девушки, что она решилась на безумный шаг, рискуя жизнью. Нарочно вызвалась на самую тяжелую работу, тягая чугунные утюги и ведра с водой. А в банный день задержалась в парилке подольше, что в итоге и спровоцировало выкидыш.

Дура, она и есть — дура! — мне оставалось только констатировать неприглядный факт. — Татьяна променяла собственного ребенка на сытую жизнь в барском доме и сомнительную честь стать графской подстилкой. А барин тоже хорош! Не виноват он, видите ли, в сложившихся «обстоятельствах»! Неужели не понял, что сам подтолкнул Татьяну к такому решению?

— Он заставил меня? — посмотрела на Прасковью, от которой не скрыть ни одну тайну этого дома.

— Молчи, девка! — шикнула она, оглядываясь на закрытую дверь. — Молчи, дура грешная! Не смей на барина тень бросать! Он и так тебя, считай, помиловал.

— Помиловал? — я обомлела, ощущая, как внутри рождается протест и жгучая ненависть к человеку, отправившему на смерть соблазненную им девушку и собственного ребенка. — Вот так радость! В ноги ему поклонюсь, как только смогу встать.

— Ты гляди, какая дерзкая! — хмыкнула Аграфена, собирая свои склянки в холщовый мешок. — Точно тебе говорю, Прасковья, бес в нее вселился. Гляди, как зыркает, будто сама барыня, а мы перед ней — слуги. В церковь ее надо сводить. Там, глядишь, бесы и выйдут.

— Тише, старая! — одернула старуху Прасковья. — Сами уже разберемся, а ты помалкивай и место свое знай. А не то граф осерчает, велит запороть на конюшне. А ты, шельма… — смерила меня раздраженным взглядом. — Лежи смирно и носа из каморки не высовывай. Слуги и так уже по углам шепчутся, ни к чему повод для сплетен давать.

Я скрипнула зубами и промолчала, понимая, что спорить сейчас бессмысленно. Не в том я положении, чтобы права качать. Не было никаких прав у крепостных в девятнадцатом веке, а до отмены рабства еще долгих тридцать шесть лет.