К полудню лавка преобразилась. Стены цвета сливочного шёлка мягко отражали свет, падающий из окон, акцентная стена за прилавком сияла тёплым золотистым лютиком, а стулья для клиентов, ещё вчера ободранные и унылые, теперь красовались новой обивкой из тёмно-синего бархата. Я стояла посреди всего этого великолепия, держала в руках кружку с мятным чаем и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала такое удовлетворение от собственных рук.

— Ты прям сияешь, — заметила Ричи, которая забежала на минутку, а осталась на час. Она сидела на одном из обновлённых стульев и гладила бархат с таким видом, будто собиралась его украсть. — Если твой дознаватель не оценит этот ремонт, я лично подожгу его плащ.

— Не надо жечь плащ, — я усмехнулась. — Он дорогой.

— Тем более. Будет знать, как пропадать на два дня и не писать.

— Ричи.

— Молчу-молчу.

Она, впрочем, не замолчала, а переключилась на другую тему: рассказала, что у Кёртиса теперь есть смешная привычка — он, проходя мимо её лавки, всегда заглядывает в окно и машет рукой, даже если она занята с клиенткой. Я слушала вполуха и думала о том, что Ричи говорит о нём всё чаще и с каждым разом всё меньше возмущается. Это было хорошим знаком.

Кёртис появился ближе к обеду, как раз когда я закончила расставлять на полках баночки с краской и убирала стремянку. Он вошёл, оглядел обновлённый интерьер и присвистнул.

— Вот это да. У тебя теперь как в приёмной лорда-канцлера. Только уютнее.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. У меня для тебя новости, — он присел на стул, провёл ладонью по бархату и одобрительно кивнул. — Во-первых, Игла. Мы его больше не подозреваем. Я проверил его расписание — в день, когда госпоже Марч приносили кольцо, он был в Академии на ночном дежурстве. Это подтвердили трое студентов и комендант.

— Значит, он чист, — я выдохнула почти с облегчением. Игла мне не нравился, но я не хотела, чтобы он оказался убийцей только потому, что ему не повезло с внешностью.

— Чист, как стёклышко. Но это не всё. Помнишь Линду Марч? Она прислала список студентов своего курса по этике артефакторики. В нём двадцать четыре имени. Я прогнал их через наши архивы — и нашёл кое-что любопытное.

— Что именно?

— Один из её студентов, некий Грегор Данн, был отчислен с факультета артефакторики два года назад, но восстановился. Угадай, за что его отчислили?

— За подделку плетений?

— За кражу старых чертежей из академического архива. Он пытался вынести папку с работами давно умерших преподавателей. Его поймали, но Линда Марч заступилась. Сказала, что у мальчика просто чрезмерное любопытство.

Я замерла. Кража чертежей. Старые работы. Возможно, среди них были и работы Орлана. Или Марты.

— Где он сейчас?

— Продолжает учиться на курсе Линды Марч. Живёт в общежитии Академии. Я хочу его допросить, но сначала спрошу у тебя: как думаешь, это может быть он?

Я помолчала, обдумывая.

— Если он крал чертежи, значит, у него есть доступ к старым плетениям. И если Линда Марч его покрывала, возможно, она знает больше, чем рассказала.

— Вот и я так подумал, — Кёртис кивнул. — Завтра идём к нему. Вдвоём.

— А Рас? — спросила я, и голос всё-таки дрогнул.

Кёртис отвёл глаза — тот самый жест, который я уже выучила. Он знал что-то, чего не договаривал.

— Рас занят, — сказал он уклончиво. — Семейные дела. Ты же знаешь.

— Я знаю только то, что он в городе и не пришёл, — я старалась, чтобы голос звучал ровно. — И что ты мне недоговариваешь.

— Лирена…

— Не надо, — я подняла руку. — Я не злюсь. Просто не люблю, когда меня считают хрупкой.

— Я не считаю, — Кёртис вздохнул. — Просто… дай ему время. Он сам всё расскажет. Хорошо?

Я кивнула. Не потому что согласилась, а потому что поняла: от Кёртиса я сейчас ничего не добьюсь. Он был верен Расу, и это делало ему честь. Но мне от этого легче не становилось.

Ровно в полдень у дверей лавки остановилась карета — изящная, с гербом де Флёров на дверце. Из неё вышла молодая женщина в светло-голубом дорожном платье, с волосами цвета пшеницы и улыбкой, которая сразу располагала к себе. Леди Арабелла оказалась не такой, как я ожидала. Никакой аристократической чопорности, никаких оценивающих взглядов. Она вошла в лавку с искренним любопытством и принялась разглядывать стеллажи, будто попала в музей.

— У вас чудесно! — воскликнула она, коснувшись пальцем лунного вьюнка. — Я столько слышала о вашей бабушке. Мама до сих пор хранит её амулет — он всё ещё работает, представляете? Через столько лет.

— Это лучшая похвала для артефактора, — я улыбнулась и предложила ей сесть. Ричи, которая всё ещё была здесь, деликатно слилась в подсобку.

Леди Арабелла села на бархатный стул, поправила юбки и без долгих предисловий перешла к делу:

— Я хочу парный артефакт. Но не обычный. Я хочу, чтобы он не просто резонировал, когда мы рядом, а чтобы он… как бы это сказать… помнил. Чтобы он впитывал эмоции. В день свадьбы мы с Эдвардом будем счастливы — и я хочу, чтобы это счастье осталось в артефакте навсегда. Как воспоминание. Как якорь. Если когда-нибудь нам будет трудно — мы прикоснёмся к амулетам и вспомним, с чего начали.

Она замолчала, и я увидела, как в её глазах блеснули слёзы. Не печали — надежды.

— Вы понимаете, о чём я? — спросила она тихо.

— Понимаю, — ответила я. — Это сложная работа. Эмоциональные слепки — тонкая материя. Но я попробую.

— Я знала, что вы согласитесь! — она просияла и, порывшись в сумочке, достала два крошечных футляра. — Вот камни. Это лунные агаты. Они из одного куска — раскололи пополам. Эдвард купил их у старого ювелира, сказал, что они должны быть парой.

Я взяла камни в руки. Они были прохладными и чуть светились изнутри — редкий магический материал. Работа предстояла серьёзная.

— Я сделаю эскиз к завтрашнему вечеру, — сказала я. — И пришлю с посыльным. Если вас всё устроит, приступим к плетению.

— Чудесно! — она поднялась, и я проводила её до дверей.

Уже на пороге она обернулась:

— Знаете, госпожа Лирена, моя мама говорила, что артефактор, который делает свадебные амулеты, должен сам верить в любовь. Иначе ничего не выйдет. У вас ведь есть кто-то? Я вижу по глазам.

Я замерла. Потом медленно кивнула.

— Есть. Но сейчас всё немного… запутанно.

— Так всегда бывает, — она улыбнулась. — Иначе это была бы не любовь, а простая арифметика.

Она села в карету, и лошади тронулись. Я вернулась в лавку, держа в руках два лунных агата, и подумала, что леди Арабелла, кажется, мудрее меня. Я делаю артефакт для чужой любви. А моя собственная — пока под вопросом.

Но работа ждала. Эскиз, плетение, настройка. Я закатала рукава и села за прилавок. Где-то в Верхнем городе Рас решал свои семейные дела, а я — свои. И каждая из нас была по-своему права.