АННА

Обернулась... Марк. Стоял, большой и грозный, как стена, в темной куртке, лицо было жестким, словно бы высеченным из гранита. На нем не было обычной насмешливой полуулыбки, к которой я привыкла за годы его дружбы с Ильей. Только холодная, сфокусированная решимость. Он не спрашивал, что случилось.

— Ты как разговариваешь, девочка?!

Девушка за окошком на мгновение растерялась под его взглядом.

— А вы кто? Мужчина, не мешайте...

— Я — человек, который сейчас задаст вам три вопроса, а вы на них ответите, — его голос был тихим, но таким весомым, что казалось, слышно его в каждом уголке зала. — Первый: кто здесь старший по смене? Не вы. Второй: где сейчас находится представитель для работы с семьями погибших, которого по закону вы обязаны предоставить? И третий, личный: вы действительно хотите, чтобы я позвонил вашему начальству и федеральным каналам прямо сейчас, чтобы объяснить, как здесь оказывают «помощь» родственникам?

Он не кричал, не эмоционировал. Просто говорил. И каждый его вопрос словно бы бил ребром меча по камню, оставляя искры. Девушка побледнела. Забегали глаза.

— Я... я сейчас позову управляющую, — пробормотала она и юркнула в дверь, не зная, как ответить.

Марк повернулся ко мне. Его большая, теплая рука легла сжала мою, нежно, но в то же время, так крепко, что дрожь в моих коленях чуть утихла.

— Анна, все. Ты здесь больше не одна. Дыши.

Через пять минут нас провели в отдельный кабинет. Через десять — разговаривала не заштатная клеркша, а женщина в строгом костюме, с данными на столе. Она говорила о поисково-спасательных работах, о водолазах, о радиусе поиска. Она дала визитку со своим прямым номером. Марк сидел рядом, молча, но его присутствие было ощутимым, как броня. Он задал несколько точных, технических вопросов, на которые я бы никогда не подумала спросить. Он вникал в процедуры, в сроки.

Когда мы вышли из здания на холодный воздух, я снова начала трястись. Но теперь это была реакция. Шок начал отступать, и на его место хлынула волна такой вселенской, черной тоски, что я едва устояла на ногах.

— Он... его нет, Марк, — простонала я. — Его нет.

В легких стало сухо. Просто сахара. Я не могла ни плакать, ни сделать вдох. Пыталась- и каждая моя нелепая попытка была словно бы судорогой, причиняющей боль где-то между ребер.

Он остановился, повернул меня к себе. Его глаза, обычно такие насмешливые, были полны боли. Но не слабости. А какой-то стальной, готовой к бою силы.

— Слушай меня, — сказал он грубо, почти сердито, сжимая мои плечи. — Сейчас ты не сдашься. Ты не имеешь права, Аня... Ты будешь плакать, орать, бить посуду, на лысо побреешься — делай что хочешь. Но ты не сдашься. Потому что там, дома, двое маленьких, которым ты сейчас весь мир. Илью... - он на миг сжал губы, — Илью мы будем искать. До последнего. Я буду искать. Я обещаю тебе. Но сейчас тебе надо жить. Понимаешь? Просто жить. Минута за минутой. Не о нем думать, а о себе и о ваших детях, Аня.

Он не сказал «все будет хорошо». Он не предлагал пустых утешений. Он дал команду. Приказ на выживание. И в этой его грубой, мужской, не терпящей возражений заботе была такая надежность… Я все же разрыдалась, уже не от ярости, а от отчаяния, и он просто подхватил меня, прижал к своей широкой груди, давая выплакаться, не стыдя и не останавливая.

— Я повезу тебя домой, — сказал он, когда рыдания поутихли. — А потом вернусь сюда и буду сидеть у них на голове, пока не получу всю информацию. Каждый день. Ты не одна в этом, Анна. Запомни. Ты не одна в своей утрате. И больше никогда не суйся в такие места в одиночестве. Я рядом. Илья… был мне таким же родным человеком…

Он привез меня домой, уложил, заставил выпить теплой воды. Потом пошел на кухню, где моя сестра сидела с притихшими детьми. От них мы все скрывали. В версии для них папа сильно заболел в другом городе и врачи его лечат… Мне физически больно было, когда они задавали вопросы- «как папа? Не поправился ли? Когда сможет приехать? Не доктор ли Айболит его лечит?»

Марк и тут был рядом. Я слышала, как он говорит с ними. Не сюсюкает, а говорит по-взрослому, твердо: «Ваш папа — сильный. А мы с вами сейчас — команда. Будем помогать маме. Договорились?»

Марк не ушел той ночью. Он растянулся на диване в гостиной, огромный и неуклюжий, на детском одеяле, которое дети притащили из комнаты во время игры вместе с кучей других игрушек, а я даже не подумала впервые за всю жизнь, что нужно убрать за ними. И когда я вставала среди ночи, блуждая по дому как призрак, я видела свет от его телефона — он что-то набивал, прослушивал голосовые, прикладывая к уху, чтобы никого не разбудить, хмурился- и я видела, как сходятся на переносице его брови в синем свете от дисплея.

Подобно этому свету от экрана, в этой кромешной тьме его присутствие было не просто поддержкой. Оно было моим маяком. Неярким, но неугасающим. Я тонула- а он протянул руку. Это было так правильно чисто с человеческой точки зрения. Я бы, наверное, без этой помощи не выгребла…