АННА
Я сижу на веранде нашего дома — нового, который мы купили с Марком после того, как продали старый. Тот дом был пропитан ложью, стенами, помнящими предательство, углами, где я плакала ночами. Этот — наш. С нуля. С чистого листа.
В саду играют дети. Даня гоняет мяч, Лика строит замок из песка. Они смеются — звонко, беззаботно, как и положено детям, у которых есть мама и папа. Марк возится с мангалом — сегодня воскресенье, а по воскресеньям у нас шашлыки.
— Мам, смотри! — Лика бежит ко мне, показывает рисунок. — Это наша семья!
Я смотрю на рисунок. Марк, я, Даня, Лика. И подпись детским почерком: «Моя семья». Никакого Ильи. Для них он уже не существует. И это правильно.
Я обнимаю дочку, целую в макушку.
— Красиво, доченька. Повесим на холодильник?
— Да!
Она убегает. Я смотрю ей вслед и улыбаюсь.
Марк подходит, садится рядом, обнимает за плечи.
— О чем задумалась?
— О том, как все изменилось.
— В лучшую сторону?
— В лучшую.
Он целует меня в висок. Потом гладит по уже чуть заметному животику.
— А знаешь, что я тебе скажу? Лучшее еще впереди.
— Ты так думаешь?
— Я знаю.
Я смотрю на него, на его улыбку, на его глаза, в которых нет лжи, нет предательства, нет боли. Только любовь. Настоящая. Искренняя. Навсегда.
Любовь настоящего мужчины среднего возраста. Осознанная и правильная.
Закат окрашивает небо в розовые тона. Где-то вдалеке лает собака, кричат птицы, смеются дети. Обычный вечер в обычной семье.
Той самой, которую я когда-то потеряла.
И нашла снова.
Вернее не так. У меня была лишь иллюзия. Настоящая жизнь началась сейчас.
С настоящим мужчиной…
И все в ней только теперь стало настоящим!
ИЛЬЯ
Мужики в камере замерли. Не знаю, правда ли мои слова сейчас имели значение. Возможно, все настолько шокировались моей историей, ее грязью, подлостью и цинизмом, возможно, к ней было приковано столько внимания СМИ, что каждое мое слово было важно для еще пущей сенсации…
А возможно… Возможно все дело лишь в том, что вокруг меня, то и дело пересекаясь со мной встречными взглядами, сидели точно такие же мужики, вступившие в кризис среднего возраста, как и я…
Они тоже переживали все то дерьмо, через которое проходил я… Что их жизнь — тупиковая ветвь развития и дальше невмоготу… Возможно, они тоже мечтали послать все к чертям и свалить на гребанное сказочное Бали. Чтобы сказочно… И потому они сейчас с такой жадностью ловили каждое мое последнее слово…
— Любовь — это опция в дорогом автомобиле. Есть — приятно, нет — ездит так же. С Аней у нас была полная комплектация. Престижная модель. Тихая, мощная, безопасная… Я любил ее, как любят идеально спроектированную машину… Ценил ее ходовые качества, безупречный внешний вид, статус, который она давала… Любил, когда она сверкала на парковке у офиса, и любил, когда тихо ждала меня в гараже…
Но однажды я захотел погонять на внедорожнике. По грязи. По бездорожью. Просто чтобы почувствовать, как дергается руль на ухабах, вдохнуть пыль и бензин, а не ароматизированный кондиционер из селективной линейки… Не бросить свою машину — боже упаси. Просто иметь еще одну. Для другого бездорожья…
Кризис среднего возраста — это когда ты понимаешь, что можешь купить не только вторую машину, но и гараж для нее, и механика, который будет ее обслуживать, пока ты катаешься на первой. Сил еще полно, денег — достаточно, чтобы оплачивать иллюзии… Иллюзию того, что ты все еще молод, желанен, хищник. Аня перестала быть трофеем, она стала частью ландшафта… Прекрасного, ухоженного, но… ландшафта. Дети, графики прививок, планирование отпуска... Ее секс был как пятизвездочный ужин по расписанию — вкусно, качественно, предсказуемо. А мне захотелось уличной шаурмы. Горячей, жирной, с непонятным мясом и острым, дешевым соусом, от которого потом горит во рту и сосет под ложечкой.
Светка и была той шаурмой. Она была воплощением всего, чего не было у Ани: необразованности, дурного вкуса, животной, неотесанной сексуальности. Первый раз был на полу, на грязном ковре. Быстро, по-собачьи, с придушенными всхлипами. Именно так я и хотел. Без поклонов, без прелюдий, без душевных разговоров после. Чистый, грязный физиологический акт владения… Жалею я? Не знаю… Сейчас, конечно, да… Потому что понимаю, что потерял. Но тогда… Боги, сунь меня опять в мою премиальную иномарку холеным котом в брендовой одежде и с кучей бабла в кармане, но и кучей проблем в голове, я бы сделал точно так же. И не было бы Светки, была бы другая… Вот вам суровая правда…
— Но ты же ее по факту в расход пустил… Это как надо ненавидеть человека?
Я усмехнулся мрачно, делая еще одну затяжку дешевых папирос. Беломорканал. Надо же. Я думал, такое только в фильмах про тюряги. Взгляд во внутреннюю пустоту. Смотреть по сторонам тут смысла не было. Одна параша да нары…
— Любовь? Ребят, ну плохо слушаете, а… При чем тут любовь? Не про любовь все это… И не ради любви… Похоть. Вот наше все… Только на этом чувстве и возможно сыграть…
Я не договорил. В коридоре загремели ключи, лязгнул засов. Надзиратель заглянул в камеру.
Мне предстоял переезд в Сибирь, в колонию строгого режима, в которой мне предстояло гнить ближайшие пятнадцать лет…
Уже на выходе обернулся на моих сокамерников.
В глаза не смотрел.
Нет, не потому что боялся не увидеть в их глазах сочувствия и солидарности.
Мне просто было по фиг.
— Покедова, мужики. Может еще свидимся. Главное, помните, что от этих баб одни проблемы. Только бабы во всем и виноваты.
Под их усмешки- то ли глумления, то ли солидарности, я и вышел из камеры.
И готов поклясться, что конвоиры на эти мои слова тоже усмехнулись.
Потому что не имеет значения, с какой стороны ты решетки, мужик он и на Бали мужик. И ничто это не исправит.
Все остальное- иллюзия.
А вот это настоящее.
КОНЕЦ.