Улыбку княжны я решил запомнить. У меня отличная память на то, что мне не нравится, — профессиональная, с картотекой и перекрёстными ссылками.

Иван тем временем вернулся взглядом к экрану. Если полторы минуты назад он и был на грани, то теперь грань осталась где-то позади, а он шёл дальше ровным шагом.

— Капитан первого ранга. Ваша эскадра остаётся у эллингов. Это приказ. Дознание, которое ведёт мой офицер, установит, что находится в ваших трюмах и каким образом оно там оказалось. По итогам дознания я решу, куда и в каком составе вы проследуете дальше. До этого момента ни один из ваших кораблей не покидает орбиту.

Формулировка была безупречной — и именно поэтому всё испортила. Пока разговор шёл о пунктах и приложениях, Длинный ощущал себя стороной договора. Слово «трюмы» одним махом переводило его в подследственные, и понял он это мгновенно: есть вещи, которые захмелевший человек соображает быстрее трезвого. Опись груза была единственной темой, которую каперанг не собирался обсуждать ни с кем и никогда, любая опись превращала командира эскадры в организатора самого масштабного грабежа этой кампании, со всеми последствиями по законам военного времени. Терять ему было уже нечего, кроме трюмов, а трюмы, судя по всему, весили для этого человека больше собственной головы.

— Не выйдет, — замотал он головой, и румянец его загустел ещё на два тона. — Мои корабли уходят. Договор гарантирует проход, и я его получу. — Он подался к камере так близко, что стал виден лопнувший сосудик в левом глазу. — А если кто-нибудь попробует нам помешать… — пауза; рука сама нашла бокал; глоток, — … это будет нарушением договора. Первым нарушением — и с вашей стороны. И тогда всё будет иначе. Слышите? И-на-че.

На мостике «Афины» в эту минуту находилось десятка три офицеров. Готов поручиться жалованьем: все тридцать подумали одно и то же слово, и слово это было — «приговор».

Первой меня удивила Тася. Я ждал от неё торжества и заранее готовился его ненавидеть. Вместо этого княжна наклонилась к брату и произнесла негромко — но ровно настолько негромко, чтобы услышал и я:

— Пусть договорит. Такой свидетель обвинения стоит дороже прокурора.

— Он уже договорил, — ответил Иван, не оборачиваясь. — Кавторанг Жила.

Аристарх Петрович вырос рядом с императором мгновенно, будто последние полчаса упражнялся именно в этом.

— Слушаю, ваше величество.

— Передайте на «Палладу» и «Елизавету Первую», а также линкорам головного отряда каравана: демонстрационное целеуказание по эскадре капитана первого ранга Длинного. Орудия главного калибра — навести. Наведение вести открыто, с активной подсветкой прицельных комплексов. Я хочу, чтобы на тех кораблях его увидел каждый вахтенный.

— Есть открытое наведение, ваше величество.

Дальше произошло то, что не входит в учебники тактики, — учебники тактики стесняются таких глав. «Афина» первой развернула носовые башни: Аристарх Петрович кивнул своим канонирам, и палуба отозвалась далёкой вибрацией приводов. «Паллада» Хромцовой и «Елизавета Первая» Зиминой ответили на циркуляр с готовностью настолько мгновенной, словно обе простояли с наведёнными орудиями последние полчаса, — зная теперь то, что я знал, не поручусь, что это было не так. Из головы каравана выдвинулись четыре линкора и неторопливо, по-хозяйски, распределили между собой цели. Дистанция до девятки вымпелов Длинного была несколько десятков тысяч километров — по меркам космического боя это не выстрел, а рукопожатие.

На тактическом экране эскадра Длинного расцвела маркерами захвата — девять кораблей, и на каждом от двух до четырёх чужих прицельных отметок. Красиво, если не думать о содержании.

— Капитан первого ранга, — сказал Иван. — Последнее предупреждение. Заглушите маршевые двигатели и оставайтесь на месте и ожидайте указаний.

— Указаний… — Длинный поднялся из кресла, держась за подлокотник. — Указаний восьмилетних мальчишек я не выполняю. Ты вообще кто? Пащёнок. Незаконный император, которого посадили на трон, пока взрослые были заняты. Тебя даже не короновали — а назначили! Эскадра! — он мазнул рукой куда-то за пределы кадра. — Походный ордер, курс на врата. Полный ход.

За его спиной, в глубине чужого мостика, я заметил движение: двое офицеров, не сговариваясь, сделали по полшага в стороны — так отодвигаются от человека, в которого сейчас ударит молния. Отодвинуться от судьбы им было уже некуда, но инстинкт — вещь такая.

Эскадра пошла.

Иван ждал. Он ждал, пока колонна вытянется целиком, и в этом ожидании было больше холодного расчёта, чем во всех моих давешних доводах: девять кораблей, растянутые в линию на малом ходу, не могли ни маневрировать соединением, ни прикрывать друг друга. Когда замыкающий крейсер встал в кильватер, император произнёс — негромко, в сторону Жилы, но услышал весь мостик:

— Огонь.

Я успел подумать: вот и всё, сейчас будет на поражение — и это, положа руку на устав, было бы логично: мятеж, угрозы, оскорбление величества, отягчающие по всему списку. Судя по лицам вокруг, подумал так не я один. Артиллеристы уже выбрали точки прицеливания по боевой схеме — реакторные отсеки, погреба, мостики.

— По соплам маршевых двигателей, — закончил Иван тем же ровным голосом. — Только по соплам. Корпуса не трогать.

Кавторанг Жила уже транслировал приказ по остальным кораблям.

Стрельба по дюзам с дистанции считается работой ювелирной, но здесь сошлись три обстоятельства. Дистанция, с которой попадают в створ. Цели, ползущие по прямой на минимальной тяге. И главное — голые корпуса: силовые поля у девяти вымпелов противника отсутствовали как класс, генераторы щитов числились в ремонтных ведомостях той самой верфи, от которой они так торопились уйти. Мы, по существу, стреляли по мишеням на полигоне — с той разницей, что мишеням на полигоне не бывает так обидно.

Первый залп снёс дюзы замыкающему крейсеру — аккуратно, как снимают нагар со свечи. Второй и третий корабли колонны лишились хода следующим накрытием. Кто-то в середине строя сообразил, что происходит, и попытался отвернуть, дав полную тягу; манёвр уклонения на крейсере без щитов против шести наведённых калибров дал тот результат, который даёт всегда: его сопла накрыли на развороте, и корабль закрутило вокруг продольной оси — медленно и беспомощно, как жука на булавке. Остальные даже не успели решить, храбрые они или умные. Через несколько минут после первого залпа вся девятка, включая флагманский двести сорок второй, дрейфовала без хода.

Ни одной пробоины жилых отсеков. Ни одного погибшего. Девять кораблей, гружённых чужим добром, превратились в баржи, ожидающие буксира. Буксиры, что характерно, были наши. По внутренней связи с батарейных палуб «Афины» долетело сдержанное «сработали чисто» — канониры оценивают такую работу без эмоций, по сетке нормативов, и именно поэтому их похвала стоит дорого.

Эфир при этом жил своей жизнью. Длинный орал. Связь его флагман, в отличие от двигателей, сохранил в полной исправности, о чём я успел пожалеть.

— … до первого министра дойдёт! Слышишь, ты⁈ Это нарушение договора, вооружённое нападение! Граус узнает — и ты заплатишь за это головой, щенок, вместе со своим адмиралом и своей…

— Аристарх Петрович, — сказал я, — выключите эфир.

Жила выключил — с проворством человека, который ждал этой команды давно и с нетерпением.

— Эфир закрыт, — доложил он и, помедлив, добавил, ни к кому в отдельности не обращаясь: — Записи сохранены.

Сделал я это не из милосердия, точнее — не только из него. Каждое слово, которое каперанг выкрикивал сейчас в открытый канал, писалось в вахтенные журналы и добавляло ему по статье; бедолага тонул и, вместо того чтобы хвататься за спасательный круг, старательно привязывал к ногам якоря. А я всё ещё надеялся сдать его правосудию в том виде, в котором человека можно судить, а не только хоронить, и надеялся, что холодный расчёт в императоре возобладает над вполне заслуженной яростью.

Иван Константинович стоял у тактической карты и смотрел на девять вращающихся отметок. Лицо его не выражало ни торжества, ни гнева — только сосредоточенность человека, доделывающего работу. Тася за его плечом больше не улыбалась; она глядела на брата, и в этом взгляде я, к некоторому своему замешательству, прочёл не расчёт, а что-то похожее на тревогу. Дожать императора оказалось проще, чем предугадать, что именно она дожала.

Скажу честно, как на дознании: во мне самом сидел в эту минуту человек, предлагавший решение простое и короткое. Перед нами болтался без хода сброд, ограбивший планету, оскорбивший государя а шесть главных калибров ещё не остыли. Голос у этого человека был убедительный, почти уставной. Я выслушал его внимательно — и отказал. Расстрелять их было можно; не иметь потом дела с последствиями — нельзя. Девять сожжённых экипажей сделали бы Грауса невинной жертвой в глазах половины Империи и подарили бы ему такой повод к войне, какого он не купил бы ни за какие деньги.

Поэтому я вышел к столу и сказал то, что думал, — вслух, при Тасе, при Жиле, при всей вахте. Государям полезно слышать некоторые вещи при свидетелях.

— Ваше величество. Моё мнение: награбленное — изъять до последнего ящика, под опись дознания. Зачинщиков, начиная с капитана первого ранга, — арестовать и предать суду. А корабли и экипажи — разумнее всего отправить в «Новую Москву».