Звёздная система «Новая Москва», 22 августа 2215 года.

У безвыходного положения есть одна недооценённая прелесть: оно избавляет от мук выбора. Когда вариантов сотня, штабы спорят до хрипоты; когда вариант один, остаётся лишь разглядеть, где он затаился. Я смотрел на тактическую проекцию, где три красных потока неторопливо стягивались вокруг наших вымпелов, и искал вовсе не спасение — спасения на этой карте не значилось. Я искал ошибку Суровцева. За годы нашего соперничества я твёрдо усвоил: Валериан Николаевич, планируя триумф, перестаёт думать о мелочах. А мелочи на войне имеют скверную привычку становиться главным.

Признаюсь честно: после провала с Должинковым внутри у меня всё ещё сидела ледяная заноза. Час назад я поставил судьбу флота императора на порядочность одного человека — и проиграл, не сделав ни единого выстрела. Хромцова была права по всем пунктам, и оттого её правота жгла только сильнее. Но жалеть себя на войне — роскошь для мемуаров. Мемуары я планировал писать лет через сорок, а значит, следовало срочно придумать, как до них дожить.

И я нашёл его ошибку.

Далеко позади атакующего «конуса» Валериана, у самой кромки сектора, лениво дрейфовала россыпь жирных, неповоротливых отметок. Суда-генераторы. Плюс — танкеры с интарием. Всё то, без чего его грозная армада в считанные дни превращалась в стадо консервных банок, неспособных ни уйти в подпространство, ни толком набрать ход. Я дважды перегнал данные сканеров, не веря глазам. Охранение — два эсминца. Два! Суровцев был настолько уверен в сегодняшней победе, что даже не приставил к собственному кошельку нормального сторожа.

— Аристарх Петрович, — окликнул я старпома, чувствуя, как сквозь усталость и злость на самого себя пробивается холодный, злой азарт, — прокладывайте курс. Промежуток между построением Суровцева и дивизией этого, как его… Сухомлинова. Дальше — к тыловым транспортам противника. Идём парой: «Афина» и «2525».

Жила поднял голову от пульта. Пару секунд кавторанг изучал моё лицо — так корабельный врач смотрит на пациента, прикидывая, жар у того или вдохновение. Потом молча кивнул, и его пальцы забегали по сенсорам. За это я и ценю своего старпома: любой другой первым делом спросил бы, всё ли у меня в порядке с головой, а этот сразу начал считать траекторию.

— Айк, — вызвал я «2525-й», — пристраивайся в кильватер и держись вплотную. Что бы ни происходило — не отставать и не геройствовать.

— Понял, Александр Иванович! — отозвался Пападакис с энтузиазмом, который меня слегка насторожил. — Дед мой говорил: не знаешь, куда бежать, — беги за тем, кто знает.

— Мудрый был человек твой дед. Конец связи.

Оставалась Хромцова. Я переключился на закрытый канал «Паллады» и, когда в окне связи возникло её лицо, произнёс без предисловий:

— Агриппина Ивановна, мне нужно, чтобы вы меня прикрыли.

— Прикрыть? — В голосе вице-адмирала лязгнул металл. — Что значит «прикрыть», контр-адмирал? Куда это вы собрались?

— Вывожу «Афину» и крейсер Пападакиса из общего построения и ухожу в разрыв между Суровцевым и тихоокеанцами. Прямо сейчас, пока «клещи» не сомкнулись.

Несколько мгновений вице-адмирал молчала, и я наблюдал, как меняется её лицо. Сначала недоумение. Потом понимание — то, неправильное. Уголок рта со шрамом пополз вниз, стальные глаза сузились.

— Бежите, значит, господин Васильков, — уронила Хромцова, и каждое слово падало тяжело, как плита нимидиевой брони. — Заварили кашу и уходите первым. Признаться, я ожидала от вас чего угодно, Александр Иванович, но такого…

— Агриппина Ивановна, посмотрите на карту, — перебил я, стараясь не обижаться. В конце концов, после моего провала с Никитой Должинковым она имела право думать обо мне что угодно. — Да, не на меня — на карту. Дальний край сектора, за спиной у «конуса» Суровцева.

Пауза. Её взгляд скользнул куда-то вбок, к тактической проекции. Брови сдвинулись, жёсткая складка у шрама дрогнула… И тут вице-адмирал Хромцова улыбнулась. Редкое зрелище, доложу я вам. И судя по характеру этой улыбки, двум эсминцам охранения она не сулила ровным счётом ничего хорошего.

— Суда-генераторы, — проговорила она совсем другим голосом. — И танкеры. Этот индюк оставил их практически голыми. Вы идёте за его топливом, Александр Иванович? Захватить или сжечь? Что задумали?

— По обстоятельствам, — уклончиво ответил я. — Без интария и «китов» вся эта армада намертво застрянет в столичной системе. И тогда уже не мы, а Валериан Николаевич начнёт нервно считать часы. Но мне нужен коридор, Агриппина Ивановна. Двум кораблям не проскользнуть между двумя эскадрами, если все сканеры сектора смотрят на них. Заставьте противника смотреть на вас.

— Будет вам коридор. — Хромцова уже не улыбалась: она работала. — Внимание всем кораблям группы! Разбить строй! «Полтава», «Севастополь», «Князь Таврический» — расходящиеся векторы к флангу тихоокеанцев, имитируем атакующий разворот! Остальным — перестроение уступом, темп максимальный! Пусть у их новоявленного командующего в глазах зарябит!

И у него зарябило, я уверен. Наша сжатая в плотный кулак цепь брызнула во все стороны, как стая рыб, в середину которой нырнул хищник. Израненные линкоры и крейсера, которым по-хорошему полагалось стоять в ремонтных доках, закладывали такие виражи, что у меня ныли зубы от одного взгляда на векторы. Корабли расходились на считанных километрах, резали друг другу курсы, ломали всякую логику построения. Со стороны это выглядело либо как паника, либо как подготовка к отчаянной атаке. Понимай как знаешь — в этом и заключалась вся соль.

Сухомлинов понял по-своему. И ровно так, как требовалось нам.

— Восьмая «линейная» гасит ход! — доложил Жила, и в его голосе прорезалось что-то подозрительно похожее на удовольствие. — Головные корабли снижают скорость… Левое крыло дуги отходит назад! Отводят фланг, Александр Иванович. Испугались удара по краю построения.

Ещё бы не испугаться. Эскадра, которой положено покорно ждать избиения, вдруг разлетается веером, и полтора десятка отметок несутся непонятно куда с непонятными намерениями. Каперанг, только вчера получивший под командование целую дивизию, в такой ситуации делает единственное, чему его учили: подбирает крылья и ждёт прояснения обстановки. На его месте так поступил бы любой добросовестный служака. В этом и беда добросовестных служак — они предсказуемы.

Пока Сухомлинов ждал, мы работали. «Афина» и «2525-й», прикрытые этой рукотворной метелью, выскользнули из общей свалки и на полном «форсаже» ушли в разрыв между двумя вражескими группировками. Маршевые двигатели «Афины» гудели на пределе, и этот гул отдавался в переборках мостика мелкой зудящей дрожью. В рубке никто не разговаривал: даже операторы, в обычное время перебрасывающиеся дежурными фразами, работали молча. Пападакис в кильватере держался так близко, что при желании я мог бы пересчитать орудийные порты на его носовой надстройке. Я сидел, вцепившись в подлокотники, и следил, как расползаются по краям проекции две красные стены: справа — «золотые» крейсера Суровцева, увлечённые артиллерийской дуэлью с фортами, слева — застывшая в нерешительности дуга тихоокеанцев. Между ними лежала полоса мёртвого пространства. По меркам космического боя — игольное ушко. Мы прошли его на цыпочках, если это выражение вообще применимо к линкору, несущемуся на двадцати с лишним единицах хода.

Никто не выстрелил нам вслед. Никто даже не потрудился развернуть орудия.

— Чисто, — выдохнул Жила спустя четверть часа, стоившие мне нескольких седых волос. — Вышли из зоны эффективного огня обеих группировок. До тыловых транспортов — четыреста тысяч. Идём на сближение.

Теперь их было видно и без сканеров дальнего обнаружения. На обзорном экране медленно росли туши судов-генераторов — округлые, горбатые, с кольцевыми надстройками излучателей, за которые весь флот от юнги до адмирала зовёт их «китами». Рядом паслись танкеры, и в их флегматичной неподвижности читалась святая уверенность экипажей: война — это где-то там, у планеты, а здесь глубокий и безопасный тыл. Где-то внутри этих неповоротливых корпусов вахтенные сейчас пили чай, ругали интендантов и писали письма домой — обычные люди, которым очень скоро предстояло узнать, что глубокого тыла в гражданской войне не бывает. Чуть в стороне болтались два эсминца охранения.

Хозяйство Суровцева лежало перед нами целёхонькое и беззащитное, как продовольственный склад, который интендант забыл запереть на ночь.

— Дистанция двести тысяч, — доложил старпом. — Входим в зону действия главного калибра. Эсминцы нас заметили. Маневрируют… расходятся в стороны, прикрывая транспорты. Орудия наведены на нас.

— Смелые ребята, — хмыкнул я. — Или наивные. Что, в общем-то, на войне одно и то же. Открытый канал, Аристарх Петрович. Поговорим, прежде чем стрелять.

Экран мигнул, и передо мной возникли два окна связи. Командиры эсминцев оказались молодыми капитан-лейтенантами — из тех, кого ставят охранять тыловые обозы именно потому, что до линейного боя они пока не доросли. Оба старательно держали каменные лица, и у обоих получалось так себе.

— Господа офицеры, — начал я, — контр-адмирал Васильков, военно-космические силы его величества императора Ивана Константиновича. Не стану тратить ни ваше время, ни своё. Расклад вы видите на собственных сканерах: у вас два эсминца, у меня — линкор и крейсер. Приказываю отвести корабли на пятьдесят тысяч километров от охраняемого ордера и не предпринимать никаких действий. В этом случае даю слово: ни один человек из ваших экипажей не пострадает. Помощь не придёт — вашему командующему сейчас, уж поверьте, не до вас.

Капитан-лейтенанты переглянулись через разделявшую их пустоту эфира. Старший из двоих, с обветренным лицом и упрямой складкой у рта, подался к камере:

— Господин контр-адмирал, у нас приказ вице-адмирала Суровцева: охранять конвой. Приказы командующего мы не обсуждаем. Рекомендую вам покинуть квадрат до подхода наших главных сил.

Второй закивал так энергично, что едва не потерял каменное выражение лица. Эти двое искренне верили: надо продержаться минут двадцать, и их отважный Валериан Николаевич примчится на выручку со всей армадой. Святая вера младшего офицера в то, что начальство своих не бросает. Мне даже стало их немного жаль — разубеждать молодёжь в подобных иллюзиях занятие неблагодарное, но на войне, увы, неизбежное.

— Что ж, — сказал я, — моё предложение вы слышали. Оно было первым и последним.

Я отключил канал и повернулся к старпому. Жила уже смотрел на меня, и по его глазам было ясно: расчёт упреждения готов.

— Аристарх Петрович, спарку главного калибра — к бою. Цель — эсминцы охранения.

— Есть цель.

— Огонь!