— Розы стали счастливее.

Цепенею при звуке голоса Волка. Его запах окутывает — смесь цитруса, хвои и магии.

Прошло три дня. Три дня он избегал меня. Приходил в мою комнату ночью, исцелял раны и уходил. Холодно. Машинально. Никаких привычных долгих касаний. С тех пор как…

Это убивает тебя, да? Желать меня?

Стиснув зубы, сажусь на пятки и злобно гляжу на него снизу вверх — и сразу жалею об этом.

Каждый день забываю, насколько Волк красив, и каждый день меня снова бьет наотмашь эта красота. Темные брюки низко сидят на узких бедрах. Черная рубашка натянута на груди, облегая широкие плечи и застегиваясь под крыльями. Его темные волосы взъерошены, будто он только что встал с кровати.

Или кувыркался в ней с кем-то.

Кислый привкус наполняет рот при этой мысли.

В Хеллевиге есть поговорка: самые сладкие яды завернуты в мед. Никогда не видела ничего, что воплощало бы это предостережение лучше, чем самец, стоящий передо мной. Нечто настолько прекрасное, что забываешь, кто он на самом деле. Хищник.

Тяжело сглатываю и с трудом возвращаю внимание к сорнякам, атакуя их с удвоенной яростью.

— Может, они просто рады, что хоть кто-то наконец обращает на них внимание. Беспечный хозяин был чересчур занят, притворяясь, что меня не существует.

Готова спорить, желание сжирает тебя. Заживо.

Ветер проносится по саду, гоня опавшие листья по земле. Ветви высоких серебряных сосен скрипят вокруг.

Наконец он отвечает.

— Я же только вчера тебя исцелил, разве нет? Проломленный череп, сломанные ребра, разорванная селезенка. Можно подумать, такое травматичное событие должно запомниться, но, возможно, ты так славно провела время, что уже забыла. Или имеешь в виду отсутствие разговоров? Иначе известное как твоя излюбленная тактика.

Шип впивается в запястье, когда тянусь за очередным сорняком. Тонкая струйка алого прокатывается по коже.

— Это ты любишь звук собственного голоса.

Он медленно улыбается.

— Осторожнее, врагиня. Звучит так, будто ты скучала по мне.

Врагиня. Это прозвище не должно разливать тепло по моей коже, но… разливает.

Я отвожу взгляд.

— Амара будет здесь с минуты на минуту. Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем надзирать.

— Она не придет. Я взял отпуск от убийств. Специально чтобы помучить принцессу, которая думает, что может обдурить бога на пару кинжалов и избежать последствий.

— Я не жульничала. Перехитрила тебя. Есть разница, — закатываю глаза. — Если планируешь шнырять вокруг, мог бы и побыть полезным, ради разнообразия. Пообщайся со своими драгоценными розами. Обрежь что-нибудь, пока они не устроили переворот и не придушили нас обоих во сне.

Когда он не отвечает, я совершаю ошибку и снова поднимаю на него взгляд. Волк усмехается — той самой усмешкой, от которой жертвы бегут, спасая жизнь. Той, что обещает прекрасные и одновременно ужасные вещи.

— Знаешь что? — произносит он. — У меня есть идея получше.

Прежде чем успеваю моргнуть, он хватает меня за талию и взмывает в воздух. Земля проваливается вниз с единственным мощным ударом его крыльев.

— Волк! — взвизгиваю, когда он резко уходит влево.

Чувствую, как его грудь сотрясается от смеха. Ублюдок наслаждается этим.

Желудок подпрыгивает, сад становится всё меньше и меньше. Едва могу дышать. Не могу думать. Только его руки удерживают меня от падения.

— Опусти меня, ты, безумец!

— Перестань извиваться, — произносит он мне в ухо. — Тебе же не хочется выскользнуть, когда мы так высоко.

Абсолютный ублюдок.

Волк поднимает нас выше. Окрестности башни расплываются пятнами зеленого и серого внизу. Воздух становится всё более морозным и острым в легких с каждым взмахом крыльев. Сциллари раскидывается под нами лоскутным одеялом красок — реки звездного света, бирюзовые озера, леса и пестрые цветы, покрывающие горы. Сквозь облака выпирают туманные шпили, далекие проблески раскидистых жилищ, высеченных в скалах.

Теперь я даже не вижу владений Волка.

— Куда ты меня несешь?

Никакого ответа. Только взмахи крыльев и ревущий ветер. Мы приближаемся к морю.

Это… Это нехорошо. На мили вокруг — ничего. Никакого пути сбежать, никакого шанса на спасение. Он мог бы уронить меня, и я исчезла бы бесследно.

— Волк, куда…

— Это Осбуйское море, — произносит он, голос едва слышен за гулом ветра.

О, прекрасно. Похищение и туманные ответы. Так обнадеживает.

Вытянув шею, злобно гляжу на него.

— Почему мы посреди ничего? Что ты делаешь?

— Ты слишком долго просидела в башне, пока Амара надирала тебе зад, — говорит он. — Подумал, не помешает знакомство с древней сцилларийской традицией. Должна быть польщена, что я делаю исключение для твоей хрупкой человеческой конституции.

Ничего хорошего это не сулит.

— Осмелюсь спросить, что за «традиция»?

— Водные приземления, — непринужденно произносит Волк. — Овладение ими — ритуал посвящения для юных демисов. Младенцев мы обучаем над чем-то малым — пруд или озеро. Это смягчает напор, сводя к минимуму урон для мягких маленьких конечностей, когда они неизбежно портят угол в первые несколько заходов, — чувствую, как его улыбка касаетсямоего виска. — Но ты меня знаешь. Никогда не был сторонником потакания. Практическое обучение приносит гораздо более удовлетворительные результаты.

— Практическое…

— Вообще-то, полагаю, ты давно запоздала с первым уроком. Помнишь ту клятву, что я дал после нашего маленького пари? О том, что заставлю тебя дорого заплатить за то, как ты меня облапошила?

О черт. О черт.

Каждая клетка тела вопит предостережением, животный инстинкт карабкается на поверхность.

— Волк, не смей…

— Трюк, — бормочет он, губы задевают нежную кожу прямо за моим ухом, — в том, чтобы вытянуться. Целься в горизонт, держи подбородок высоко и коснись воды под самым пологим углом. Ах да, и не забудь покричать для меня — хорошенько и громко. Если будешь достаточно убедительна, я, возможно, подумаю о том, чтобы выудить тебя, прежде чем акулы учуют запах.

Что…

— Волк!

— Скоро увидимся, маленькая обманщица.

И затем ублюдок бросает меня.

Одно мгновение ужаса, в котором я буквально подвешена в ветре. А потом гравитация захватывает меня, и я падаю. Море мчит всё ближе, ближе, ближе. Посылаю молитву звездам, миру, любой силе, что удосужилась слушать жалкого человека, камнем летящего к смерти.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не так, не дай этому закончиться так, пожалуйста…

Руки смыкаются вокруг талии, останавливая падение так внезапно, что весь кислород покидает легкие. А затем мы снова взмываем, вода отступает, пока кружим сквозь облака обратно в открытое небо.

— Ты абсолютный уебок, — выдавливаю между неглубокими вдохами. — Ты конченый, блядь, уебок!

Он смеется.

— Одно маленькое падение — и она теряет весь словарный запас.

— Пошел ты!

— Честно говоря, это было невпечатляюще. Где барахтанье? Слезы? Отчаянный торг за жизнь? Я оскорблен.

— Уж постараюсь покричать согласно твоим строжайшим стандартам во время следующей попытки убийства.

— Это базовое дерьмо для птенчиков, врагиня. Если младенец способен справиться с безобидным нырком, то и ты сможешь. Закаляет характер. И укрепляет кости.

— Безобидный нырок? — задыхаюсь. — У тех младенцев есть крылья!

— Ты что, правда признаешь поражение после одного крохотного пике? Думал, у тебя больше зубов. Или твое представление в оружейной было случайностью?

— Мое единственное сожаление, что не всадила ту стрелу в твое наглое лицо!

— Не уверен, стоит ли тебе разбрасываться угрозами, Девалиант. Мои руки могут… просто… соскользнуть, — он подчеркивает это, отпуская одну ладонь с моей талии.

Взвизгиваю, вцепляясь в другую руку.

— Не смей…

Мы снова ныряем прежде, чем успеваю перевести дыхание. Его тело сворачивается вокруг меня, и мы отвесно падаем вниз, а вода летит навстречу. Почти чувствую вкус соли и морскую пену на коже.

Вот как я умру. Этот безумный, безрассудный Бог станет моей погибелью.

В самый последний момент, в считанных секундах от волн, крылья Волка распахиваются, и он выравнивает нас в плавное скольжение.

— Я тебя ненавижу, — еле выговариваю. — Презираю тебя. Будь у меня сейчас нож, вырезала бы твое гнилое сердце.

— Можно подумать, ты не благодарна, что я подхватил тебя до того, как рухнула в море, врагиня.

Забираю слова обратно. К черту нож. Вырву ему глотку зубами.

— Ты худшее, что когда-либо со мной случалось, — бормочу я.

Тут он смеется, и звук такой ошеломленный и искренний, что у меня перехватывает дыхание. Интересно, скольким еще людям выпало удовольствие его слышать. Этого довольно, чтобы напряжение покинуло мышцы.

— Ты часто так делаешь? — спрашиваю, едва уняв бешеный пульс.

— Играю с человеческими девицами, сбрасывая их над открытой водой? Нет, ты первая, кто вдохновил на эту конкретную пытку.

— Повезло мне, — бурчу. — Но я имела в виду — срываться с места и лететь, пока не исчезнет земля. Тебе такое нравится?

Он долго молчит, тишину разбивают лишь ритмичные взмахи его крыльев и далекие крики чаек.

— Нет, — наконец произносит он так тихо, что я почти не слышу. — Очень давно не летал просто так. Только во имя долга и смерти.

Что-то сжимается под ребрами — нежная боль, распускающаяся словно синяк. Потому что я почти вижу это. Мужчину, которым он был до того, как мир отнял всё мягкое и доброе и оставил лишь насилие.

Это опасная мысль. Но пока гляжу на горизонт, дивясь соляным брызгам, целующим щеки, моя оборона колеблется. Потому что это — самое прекрасное, что я чувствовала за долгое-долгое время. Во мне гудит бурлящая, искристая радость, яркая и шипучая. Хочу завернуться в это чувство и вцепиться в него обеими руками.

— Покажи мне, — произношу, — каково это было — летать. Прежде.

Волк замирает у меня за спиной. Его ладони сжимаются на талии, и он поворачивает меня в своих объятиях так, что мы оказываемся лицом к лицу.

То, как он смотрит… Будто я только что вручила ему клинок и открыла горло. Будто он никогда не видел меня до этого мгновения. Осознаю, что это странное, невысказанное желание обоюдно — я не одинока в желании притвориться, пусть на один день, что мы не те, кто есть.

— Весь трюк, — говорит Волк, — в том, чтобы сдаться. Принять падение и верить, что тебя поймают.

Тяжело сглатываю внезапный ком в горле.

— Звучит как опасная игра для женщины без крыльев.

— Не опаснее той игры, в которую мы уже играем, — его голова наклоняется, и дыхание призраком проходится по моей щеке и челюсти. — Я сейчас отпущу, Девалиант. Нужно, чтобы ты позволила.

Позволила. Такие несообразные слова, падающие с губ этого прелестного, порочного божества.

— Хорошо, — говорю я.

Медленно Волк берет мою ладонь и прижимает дрожащие пальцы к тому месту, где бьется его сердце. Его кожа тепла сквозь тонкую ткань рубашки.

— Чувствуй мое сердцебиение и подстрой дыхание под него. Позволь всему остальному исчезнуть.

Делаю, как он говорит, сосредотачиваясь на стуке его сердца под моими пальцами, на подъеме и спаде груди, пока подгоняю свои вдохи под его. Постепенно, шаг за шагом, мой бешеный пульс начинает успокаиваться.

— Вот так, — бормочет Волк. — Именно так. Не своди с меня глаз и держи дыхание ровным. Сможешь сделать это для меня?

Выпускаю дрожащий выдох и киваю.

— Сейчас разверну тебя. И когда отпущу, хочу, чтобы ты раскинула руки широко, словно это крылья. Представь, что паришь. Что ты безгранична и ничем не связана. Понимаешь?

— Да, — говорю я.

Ладони Волка нежны, пока он разворачивает меня — одна рука обхватывает талию, а другая ровно и крепко давит между лопаток, — пока между мной и морем внизу не остается ничего.

— Руки в стороны. Глаза наверх. Ты сейчас упадешь, и я тебя поймаю, — его губы задевают мое ухо. — Я всегда буду ловить тебя.

И затем он отпускает.

На один миг я зависаю в воздухе. Невесома. Всё во мне судорожно сжимается, крича не так, не так, не так…

Руки Волка смыкаются вокруг, притягивая к нему.

— Дыши. Я держу тебя, — его сердце гудит напротив моего позвоночника. — Ты доверяешь мне?

Слово ударяет, точно клинок меж ребер. Доверие — такая малая, простая вещь, и вручить ее божеству, которое собирается меня убить, — слишком опасно. Так глупо.

Но я не хочу, чтобы это заканчивалось, пока нет.

— Только сегодня, — говорю я. — На это мгновение я доверяю тебе.

Его выдох проносится по моему затылку.

— Тогда падай, Девалиант. Падай и лети.

И он отпускает меня.

На этот раз я не борюсь с падением. Сдаюсь неумолимой тяге притяжения — рывку и падению, головокружительному толчку. Такая же несвязанная и свободная, как птицы, кружащие наверху.

Сильные руки выхватывают меня из пике. Врезаюсь в грудь Волка с задохнувшимся выкриком, ладони ложатся ему на плечи.

Он усмехается.

— Еще раз?

— Еще раз, — отзываюсь, улыбаясь в ответ.

Теряю счет минутам. Падениям и подхватам, приливам страха, и возбуждения, и невозможной радости. Всё, что знаю, — его тело, прижатое к моему, стук его сердца в моих ушах. Позволяю страху и сомнению отпасть — всем жестким, уродливым вещам, спутанным, как крапива, вокруг моего сердца. Никакого прошлого между нами. Никакой ненависти, никаких осколков и ран. Только ветер, небо и море. Мы двое вздымаемся и падаем, падаем и вздымаемся.

Широко раскидываю руки и представляю себя дрейфующей, невесомой. И когда опрокидываюсь обратно в небо, это больше не падение. Это полет.

Волк всегда рядом, чтобы поймать меня.

Отдаюсь напору, позволяю возбуждению петь по венам, и когда он притягивает меня к себе после последнего пике, я смеюсь — дико, почти задыхаясь. Чувствую себя невероятно легкой.

Башня появляется слишком скоро. Волк приземляется посреди сада, его ладони сжимаются на моих бедрах, прежде чем он опускает меня на ноги.

Долгий миг мы просто смотрим друг на друга, дыхание замедляется.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты сделал это для меня?

Его костяшки задевают мою щеку. Борюсь с желанием податься навстречу, поймать это мимолетное тепло.

— Тебе это было нужно, — говорит он. — И, возможно, мне тоже.

Почти касаюсь его в ответ. Почти беру его лицо в ладони и вкладываю все мои слова в прикосновение пальцев к коже. Потому что на какое-то время мы оба искали одну и ту же безымянную вещь там, над волнами. Оба желали. Оба не могли облечь странную тоску в слова.

Но затем он отступает на шаг и роняет ладонь.

— Доброй ночи, Девалиант.

Слова прохладны. Вежливы. Напоминание о том, кто мы и что такое, — реальность, завернутая в бессмысленные любезности.