Черные траурные полотнища драпируют почти каждое здание в Хеллевиге. Увядшие лепестки роз усеивают дороги, втоптанные в землю бесчисленными сапогами, а мостовая перепачкана воском тысячи догоревших поминальных свечей. Весь город скорбит о потере своей принцессы.

Я повидал немало горя. По правде говоря, даже слишком много. В военной Сциллари, когда тела громоздились быстрее, чем мы могли сжигать их, наши похороны становились публичными действами — тысячи сосудов, плывущих в небеса, и в каждом — пепел демисов, возвращаемых звездам. От этого нельзя было укрыться.

«Смерть» Бриони Девалиант напоминает мне те церемонии — запахи, святилища на каждом углу. Некоторые смерти оставляют после себя неизгладимый след.

Лечу незримым над массами, собравшимися у дворцовых ворот. Сотни тел, прижатых друг к другу, море черной ткани и красных вуалей, знаменующих уход королевской особы. Уже то, что они вообще пришли, свидетельствует о статусе Бриони среди ее народа. К этому часу наверняка распространились слухи, что она была клятвопреступницей, — а предателей публично не оплакивают. По ним не скорбят. Но она? Люди выкрикивают ее имя.

— Где тело? Где тело принцессы?

— Убийцы!

— Принцесса Бриони жива!

Она-то жива, спору нет. Носит мои рубашки, бродит по башне, как будто это ее владения. Моя персональная чума.

Следую изгибу реки Аракс к месту назначения. Богатство центра Хеллевига уступает место всё более сомнительным кварталам по мере удаления. Шелковая улица находится на границе меж наследственным богатством и новой нищетой, где почетные торговцы трутся плечом к плечу с преступниками.

Приземляюсь у старой кожевни — единственная зацепка насчет тех ублюдков, что торгуют плотью полубогов. Зловоние дыма и дубленой кожи тяжко висит в воздухе, пока я протискиваюсь сквозь просевший дверной проем в то, что осталось от здания.

Всё выпотрошено. Сломанные балки капают обугленной трухой на пол, повсюду битое стекло из выбитых окон. Обломков немного, а значит, здание опустошили до того, как разрушить.

Шелковая улица — пустышка.

Сообщаю Алексиосу, готовясь к сокрушительному давлению его присутствия.

Они всё сожгли.

Его сознание врезается в мое.

Всё равно ищи. Мне нужна зацепка. Разнеси всё вдребезги, если понадобится.

Опускаюсь на корточки у опрокинутого стола, проводя пальцами по выщерблинам в дереве. Такие отметины остаются, когда рубишь снова и снова, вкладывая в удары всю мощь. В самый раз для турпорийского клинка, предназначенного перерубать кость.

И сквозь запах гари и обугленного дерева я ощущаю его. Древнюю энергию, впитавшуюся прямиком в поверхность, — силу полубога. Свежую. Угасающую.

Желчь обжигает горло. Вспыхивает образ тел, привязанных к столу, — обнаженных, распластанных, вскрытых. Наверняка начинали с верхней части крыльев, расщепляя хрящи и связки.

Блядь. Блядь, блядь, блядь.

У нас проблема. Эти уроды больше не просто мародерствуют на полях сражений. Кто-то подбрасывает им свежие жертвы. Здесь держали демисов на прошлой неделе. Чую запах.

Дерьмо.

Давление в голове нарастает вместе с его гневом.

Ладно, я поручу Зефир разузнать, не пропадали ли демисы.

Переворачиваю носком сапога сломанный ящик и в последний раз осматриваю здание. Здесь больше нечего искать.

Стоит привлечь Темного Короля?

Подождем доклад Зефир. Может, Северин и хочет мира не меньше нас, но я скорее сожру гвозди, чем буду иметь с ним дело.

Боль в моем черепе раскаляется до добела, превращаясь в настоящую агонию.

И еще кое-что, раз уж ты закончил. Сделай круг над Хеллевигом на обратном пути и убедись, что тебя заметили. Город наглеет, не имея возможности рыдать над трупом своей принцессы. Напомни, почему им следует тебя бояться.

Затем он исчезает, и связь резко обрывается. Боль пропадает в один миг.

С облегченным вздохом творю незримость и выскальзываю в дневной свет. Пока я на крыльях направляюсь к дворцовым воротам, собрались новые сотни скорбящих, перегородив главную улицу.

Приземлившись на открытый балкон, распахиваю крылья и сбрасываю магию. Толпа, разинув рты, глазеет на меня. Требуется несколько секунд, чтобы до них дошло — чтобы они поняли, что видят. Кого видят.

Затем надвигается паника.

Вздохи и визги разносятся по площади. Люди в ужасе отшатываются, спотыкаясь друг о друга в попытках сбежать.

Я не могу сдержать усмешки. Да, верно. Хорошенько посмотрите, не отводите глаз.

Мощным взмахом крыльев снова поднимаюсь в небо и облетаю дворец. Надеюсь, мой образ выжжен в их никудышних черепах.

Когда улица пустеет, сажусь на просторный балкон у восточного шпиля дворца. Воздух пропитан ладаном и духами, балюстрада уставлена полуоплавленными свечами и усыпана лепестками. Кто-то устроил здесь алтарь. Миниатюрный портрет моей Девалиант покоится в обрамлении черных лент и роз.

Поднимаю его, изучая тонкие мазки кисти. Художник довольно сносно запечатлел ее физическую красоту — серебристые волосы, светящуюся кожу, фиалковые радужки. Но портрету недостает напряжения — того, как она рычит и огрызается. Картина изображает фарфоровую куклу, а у меня же есть оригинал — неидеальный, дышащий, полный ярости.

— Положи, — голос за моей спиной звучит холодно и отрывисто.

— Принцесса Теодора, полагаю? — произношу любезно, всё еще рассматривая портрет. — Знаете, совсем не похоже на Вашу сестру. Слишком идеально. Слишком безупречно. При первой встрече меня поразило, каким голодным был ее взгляд. Что-то вроде загнанного зверя, всё еще притворяющегося цивилизованным. А это? — с пренебрежением щелкаю пальцем по нарисованной поверхности. — Скучно. Уныло. Вам бы сжечь его, честно говоря. Оскорбительно.

— Я сказала, положи. Или запихну его в твою гребаную глотку.

Медленно оборачиваюсь. Теодора Девалиант выглядит так, будто вот-вот вырвет мне яремную вену. Ее рыжие волосы спутаны, зеленые глаза пылают. Физическое сходство с сестрой налицо — подобие в чертах, не в цвете. Но если моя девочка горит, полная неуемной энергии и жгучей потребности, то эта холодна до глубины души. Даже манера держаться иная — туго взнузданная. Контролируемая.

Мне нравится видеть контраст, знать, что моя Девалиант — дикая.

— Разве Вас никто не учил, что угрожать богам глупо? — спрашиваю ее.

Не хами, — написала моя Девалиант в записке. Чую, сестра сделает просьбу трудновыполнимой.

— Ты не первый наглый ублюдок из Сциллари, которого я посылаю к черту. Спроси своего брата. Он уже имел такое удовольствие.

Ну конечно, Бастьену доводилось пересечься с Теодорой Девалиант при исполнении обязанностей. Любопытно, увидел ли он то же, что и я сейчас, — это полное отсутствие страха, которое было бы похвальным, не будь столь безрассудным. Треклятые Девалианты. Бросают вызов чудовищам везде, где появляются.

Она делает еще шаг.

— Ты явился злорадствовать или тебя заводит мучить скорбящие семьи?

Хм. Ставлю портрет на место и обращаю на нее свое внимание. Посмотрим, как разыграется эта партия.

— Над чем именно мне, по-Вашему, злорадствовать? Уточните.

— Ты убил мою сестру, — в ее голосе дрожь, трещина в ледяной невозмутимости. — Выследил, как зверя, и бросил истекать кровью на Дуэхавне. Одну.

На мгновение могу лишь смотреть на нее. Так вот какую сказку сплел себе Хеллевиг? Я — черносердный злодей, зарезавший их драгоценную принцессу? Они не ошибутся, но несколько несносно, что они блеют об этом, когда даже еще не видели мою подлинную работу.

— Она жила и умерла в служении Алексиосу, — продолжает Теодора. — И ее заклеймили клятвопреступницей за преступления, которых она не совершала. Что ты сделал с ее телом? — когда я лишь выгибаю бровь — потому что, честно говоря, этой Девалиант сейчас чересчур много, — она хватает меня за грудки. — Отвечай. Плевать мне на ту метку у нее на запястье, прах Бриони должен покоиться в склепе вместе с семьей. Она заслуживает публичного погребального костра.

Пытаюсь напомнить себе, что эта женщина думает, будто потеряла сестру. Если раню ее за самонадеянность, моя Девалиант никогда не даст забыть об этом. Я наслаждаюсь ее яростью, но не до такой же степени.

— Осторожнее, — говорю почти ласково. — Сегодня Вы не моя цель, но я всегда могу сделать исключение.

Ее пальцы сжимаются крепче. В этой тоже есть гнев. Ни намека на страх. Только ярость, и горе, и что-то более острое, горькое. Ненависть, возможно. Передается по крови или, может, дело в обстоятельствах.

— Если ты не…

— То что? Заплачешь? Будешь угрожать? — разжимаю ее хватку. — Вот в чем проблема этой трагической истории. Если бы я убил твою сестру, то не сработал бы так неряшливо. Казнить Девалиантов в наши дни — редкое удовольствие. Я люблю растягивать процесс. Она просто… сменила место.

— «Сменила место», — медленно повторяет другая Девалиант, переваривая мои слова. — Где она?

— В безопасном месте. И, по счастливому совпадению, в весьма недосягаемом.

Она делает медленный, судорожный вдох и смахивает влагу с глаз.

— Она у тебя?

— Она там, где сама предпочла находиться. Я согласился доставить известие.

Брови Теодоры взлетают.

— С каких это пор Волк Астерии превратился в прославленного почтового голубя на побегушках у человека?

Будь я проклят, хотел бы и сам знать.

— С тех пор, как человек, о котором идет речь, стал моим новым любимым развлечением, — огрызаюсь я. Что не так с этими девалиантовскими девицами? Почему они задают так много вопросов? — И, возможно, тебе интересно будет узнать, что ее нашли истекающей кровью на Дуэхавне. И передали под мою опеку.

Понимание вспыхивает в ее чертах, она прячет его быстро, — но недостаточно. Теодора точно знает, кто пытался убить ее сестру.

— Понятно, — только и произносит она.

Я мог бы надавить и потребовать имя. Но хочу услышать его из уст моей Девалиант.

— Хорошо, — запрыгиваю на край балкона. — И пока я играю роль почтового голубя, Вам, возможно, стоит что-то сделать с беснующейся толпой у ворот. Я отпугнул их, пока, но Алексиосу уже порядком надоели их скудные подношения. А когда Вечный теряет терпение? — бросаю холодную улыбку через плечо. — Люди обычно умирают с криком.

— Волк. Скажи ей… — она прочищает горло. — Скажи Бриони, что я люблю ее, хорошо?

Я склоняю голову. А затем падаю в открытый воздух, расправляя крылья, пока лечу к горизонту.

Снег падает на башню, пока я снижаюсь.

Приземляюсь во внутреннем дворе, — лед рушится под сапогами с приглушенным хрустом. Покрытые инеем деревья потрескивают и стонут в тишине, а вдали волны Осбуйского моря разбиваются о берег. Мои крылья укладываются на спине, когда направляюсь по садовой тропе.

И тут вижу ее: она стоит под аркой из ветвей, запрокинув голову. Бриони Девалиант владеет способностью приковывать мое внимание, не произнося ни слова.

— Знаешь, Девалиант, — говорю, приближаясь, — есть более быстрые способы умереть, чем переохлаждение. И более легкие. Если ты, конечно, добиваешься именно этого.

Она не вздрагивает от моего голоса, лишь продолжает неотрывно смотреть в затянутое тучами небо, пока снежинки оседают в ее волосах, точно корона из осколков звезд.

— Я никогда прежде не видела снегопада, — говорит она тихо и завороженно.

Такое маленькое признание, ничтожное в великой схеме вещей. Но оно выбивает воздух из моих легких, — потому что как эта женщина, движущаяся по жизни так, будто рождена покорять, могла сохранить в себе части, еще не тронутые этим миром?

— В Хеллевиге не бывает снега? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Магия, удерживающая Покров, запирает тепло внутри города. Даже при том, что мы так близко к Дуэхавну, там никогда не бывает достаточно холодно, — ее смех так горек, что посылает болезненный толчок через мою грудь. — Не то чтобы я могла уехать и увидеть его. Девалиант обязана оставаться в Хеллевиге, чтобы служить якорем для Покрова, и я была удобным выбором. Ни правящих обязанностей. Ни дипломатических миссий. Так что никогда не покидала город.

— Никогда?

— Нет, — она обхватывает себя руками. — Бывало, таращилась на горы из окна. Прижималась лицом к стеклу и воображала, каков снег на ощупь, каков на вкус. Ты не представляешь, как часто я думала пробраться на железнодорожную станцию и убежать. Жалко, да?

— Ничуть нет, — слова выходят грубее, чем намеревался.

Я представляю это дикое, свирепое создание, меряющее шагами свой вольер. Жаждущее свободы. Голодное до чувств — до чего угодно, лишь бы не ощущать это медленное удушье непрожитой жизни. Знаю, каково это — желать настолько сильно, что ощущаешь как боль. Словно крик, нарастающий в глубине горла, который ты никогда не можешь выпустить.

Мысль о Бриони Девалиант в клетке — непристойна. Она не была создана для того, чтобы сидеть на месте.

— Оправдало ожидания? — спрашиваю я. — Стоило всех этих томлений?

Она поднимает ладонь, позволяя снежинкам опускаться на нее.

— Всё иначе, чем я думала. Более колючее, что ли, — она делает паузу, подыскивая слова. — Но в то же время более мягкое. Как будто мир затих. Как будто… затаил дыхание.

Как и ты, — думаю я. — Сплошные противоречия. Достаточно острая, чтобы ранить, достаточно мягкая, чтобы сломаться.

— К утру растает, — говорю ей.

Она хмыкает и роняет руку.

— Если бы снег лежал вечно, мы бы не останавливались, чтобы им любоваться.

Когда она наконец поворачивается ко мне лицом, я замираю. Лицо разбито. Один глаз заплыл черным и опух, нижняя губа рассечена по центру, дуга скулы треснута.

— Вижу, Амара не сдерживала ударов на тренировке сегодня, — произношу ровным тоном.

Девалиант замирает, словно только сейчас осознает побои. Будто эта боль — нечто отдаленное. И разве это не в ее духе — быть настолько оторванной от собственной относительной хрупкости, чтобы даже не замечать, когда она разбита.

— Что не так, Волк? — голос глумлив. — Разве не этого ты хотел? Чтобы Амара выбила из меня слабость? Или зол, что она разукрасила твою игрушку прежде, чем сам получил шанс?

— О, я не имею ничего против крови в стремлении к совершенству. Но это? — указываю на ее увечья. — Неизящно. Есть способы разбить вещь получше и сделать ее сильнее, действуя куда более ловкой рукой, — опускаюсь на осыпающуюся каменную скамью вдоль садовой дорожки, широко разводя ноги. — Иди сюда. Расскажи, какой урок стоил Амаре того, чтобы уничтожить это прелестное личико.

Она не двигается. Лишь наблюдает за мной одним здоровым глазом, будто пытается разгадать в чем подвох.

— Иди сюда, Девалиант. Если не хочешь завтра объяснять Амаре, почему не можешь тренироваться из-за того, что всё еще изувечена.

Это срабатывает. Девушка подходит медленно, каждый шаг осторожен, словно приближается к дикому зверю. Обвиваю рукой талию и усаживаю к себе на колени, игнорируя ее резкий вдох.

— Урок, — побуждаю, прижимая ее плотнее. — В чем он был?

Ее челюсть сжимается.

— В том, что какой бы сильной я ни стала, всегда найдется кто-то, кто напомнит мне, кто я и где мое место. В грязи, под чьим-то сапогом.

А, так вот чем занималась Амара. Напоминала Девалиант о ее положении в великой иерархии: мышь может пролить сколько угодно крови, но ей никогда не стать ястребом. Брутально действенная тактика. Готов спорить, Амара подхватила ее в свои времена в бойцовых ямах.

— Даже первым снегопадом нельзя насладиться так, чтобы кто-то не втоптал тебя лицом в грязь, да? — распластываю ладони на ее бедрах. — Закрой глаза. Согрею тебя.

Она медлит, но затем веки смыкаются.

Мои пальцы скользят под подол рубашки, касаясь голой кожи.

— Я мог бы сделать это приятным, — говорю, позволяя магии вспыхнуть ровно настолько, чтобы она судорожно выдохнула. — Заставить тебя почувствовать это прямо между бедер, пока ты не станешь умолять о вещах, которых еще даже не осознаешь, что хочешь.

— Нет, — ответ почти резок. — Просто… вылечи.

Девалиант не создана для мольбы, но однажды я сделаю из этого искусство.

Сперва исцелить. Завоевать позже. Звезды, даруйте мне терпение, потому что, даруй вы мне силу, точно сделаю нечто, о чем пожалею.

Скольжу силой по ее телу, оценивая повреждения: разбитая скула, лопнувшие сосуды, сломанный нос, два треснувших ребра. Амара явно заботилась о том, чтобы урок усвоился, не причинив увечий, способных ее убить.

— Будет больно, — предупреждаю я. — Особенно ребра. Их нужно вправить на место. Постарайся не шевелиться ради меня.

После того, как она кивает, тянусь к глубинному источнику магии внутри и позволяю ему искрить по венам. Унимаю пламя до контролируемого горения, погружая его в повреждения, сращивая кость и сглаживая плоть. Ее тело — гримуар³⁴, летопись насилия и жестокости, скрытая в прелестной оболочке, которую так и хочется трахнуть.

Есть что-то интимное в том, чтобы проникать под ее кожу вот так. Дарить ей нечто близкое к поклонению, на что способны эти руки убийцы. Пристально смотрю на девушку, подмечая, как она отзывается, когда я протаскиваю по ней свою магию. Какие места заставляют ее вцепляться мне в плечи. Какие — сжимать мои бедра своими.

Затем дыхание Девалиант сбивается. Медленно, так медленно она подается к моей ладони и тянется навстречу теплу. И всё, что я могу, это не…

Поглотить ее.

Но я научился терпению. Она уступит, но не сегодня.

Когда наконец добираюсь до ее ребер, она напрягается. Мягкий вздох боли покидает тело. Провожу успокаивающей рукой по ее лопаткам и начинаю напевать. Старая песня из дома, которого больше нет, из жизни — вычищенной и выпотрошенной. Мать пела мне ее, когда я был демисом, — еще ребенком, учившимся контролировать силу. Колыбельная помогала сосредоточиться, давала то, на чем можно сфокусироваться, пока боролся, чтобы не испепелить всё в пределах досягаемости. Песня, призванная успокаивать. Укреплять.

Девалиант придвигается ближе, пока погружаюсь в нее на клеточном уровне, находя все карманы запекшейся крови и осколков костей, не позволяя себе пропустить ни единой царапины или синяка. Раздробленная архитектура ее тела собирается воедино, пока не остается одно совершенство. Чистый холст, выскобленный добела и загрунтованный заново.

— Вот так, — произношу, не в силах удержаться, чтобы не провести губами по челюсти, щеке, виску. — Как новенькая.

Отстраняюсь и позволяю целительскому свечению вспыхнуть и погаснуть, пока мы не становимся просто двумя телами, обнимающимися под падающим снегом. Снежинки замирают на ее ресницах и тают на губах, меня так и тянет перецеловать каждую.

— Что ты напевал?

— Старая песня, — говорю, протягивая руку чтобы заправить выбившийся локон за ухо. — Из города, от которого теперь остались лишь руины.

— Научишь меня?

Она спрашивает так просто, так бесхитростно. Будто не просит взломать ребра и преподнести сердце на блюде.

— Может быть, — щелкаю ее по носу, усмехаясь, когда Девалиант морщит его, глядя на меня. — Если будешь вести себя очень, очень хорошо.

Девалиант открывает глаза, чтобы метнуть в меня злобный взгляд.

— Ты был у моей сестры сегодня?

— Да, — опускаю голову, чтобы вдохнуть ее аромат. Она пахнет морозом, хвоей, и моей магией. — Она просила передать, что любит тебя.

Девушка расслабляется на дрожащем выдохе. Будто всё это время ожидала удара, и теперь, зная, что он не последует, может наконец позволить себе немного осыпаться. Она прячет лицо в ложбинке моей шеи и дышит. Меня пронзает дрожь удивления, когда горячие слезы брызгают на кожу.

Давно позабытый голос совести, — тот, что слишком напоминает голос матери, — произносит: Перестань вести себя так, будто тебя воспитали волки, и утешь ее.

Медленно и неуверенно провожу ладонью вдоль ее позвоночника. Девалиант не отшатывается. Ощущается как победа.

— Ты будешь… — она сглатывает. — Будешь передавать письма для Тео? Если я напишу их?

Моя рука замирает на ее спине. Просьба повисает в воздухе меж нами.

Скажи нет. Скажи, что она ничего не получит. Скажи, что ей повезло от того, что позволяешь ей дышать.

Но ее слезы всё еще на моей коже, Девалиант мягка и доверчива в моих руках, и я, по всей видимости, слаб, когда дело касается ее.

— Подумаю об этом, — бормочу, ненавидя себя.

Тишина меж нами растягивается. Треск ветвей разносится по саду, пока ветерок шелестит в деревьях. Снег падает сильнее.

— Можно рассказать тебе секрет? — шепчет она.

Возобновляю поглаживания по ее спине.

— Расскажи их все.

— Нет. Только один, — она произносит это твердо, — напоминание, что я имею право ровно на то, что она пожелает дать, и ни каплей больше. — Быть выдернутой обратно из Пустоты больно. Худшая агония, какую можно вообразить, — жестче, чем клинок. Мир кажется нереальным после, потому что часть тебя всё еще заперта в том «ничто» между последним вздохом и первым. Каждый раз, когда умираешь, теряешь всё больше осколков себя. И это сводит с ума каждый Якорь.

Внезапный укол пронзает меня под ребрами — ужасное сдавливающее чувство. Готовлюсь к следующим словам.

— Позволь мне посылать письма Тео, — произносит она, и это ближе всего к мольбе, что я когда-либо от нее слышал. — Чтобы она держала что-то настоящее, прежде чем потеряет меня навсегда.

Блядь. Эта девушка и ее чертовы чувства.

Я давно не был обременен сентиментами. Почти забыл их форму — этот резкий выворот эмоций, оставляющий полую боль. Несколькими словами она скрутила меня, и рациональная часть орет, что мне должно быть плевать. Она просто человек, которого я использую. Ее сестра назвала меня почтовым голубем.

— Ладно, — слышу собственные слова. — Если напишешь, доставлю твои письма.

Ох, ты, тупой мудак.

— Спасибо тебе.

Два маленьких слова, которые не должны ощущаться такими значительными. Так почему же? Почему? Она всего лишь развлечение. Мне станет скучно — всегда становится. Но чует мое сердце: когда вытравлю ее из своей системы, она унесет с собой кусок меня.

Издаю горький смешок.

— Что смешного? — спрашивает она.

— Ты могла бы держать целые миры на своей ладони, верно? — приподнимаю ее подбородок, глядя в фиалковые глаза. — Такая девушка, как ты, берет то, что хочет. Сколько бы тебя удовлетворило?

Она замирает, пульс подскакивает.

— Всё, — шепчет она.

— Всё, да? Включая меня? — скольжу ладонями вниз по ее бедрам. — Всего меня?

Я раскрыл чересчур много. Дал оружие, выкованное в форме моего желания, и вложил его прямиком в мстительные маленькие руки.

Что-то сжимается в ее чертах — эмоция, для которой у меня нет названия. Которую даже не с чем сравнить. А затем — приоткрывшаяся дверь словно захлопывается.

— Хватит.

— Что? — спрашиваю, непонимающе моргнув.

Она соскальзывает с моих колен, создавая расстояние между нами.

— Мы не будем в это играть. Не говори со мной и не трогай, будто тебе не всё равно, чего я хочу, — произносит она спокойно, почти холодно. — Просто будь честен в том, что между нами происходит.

Соберись, придурок.

Мое лицо застывает, превращаясь в маску холодной отстраненности — практика целой жизни в жестокости и дистанции. Она дала мне идеальную возможность восстановить границы и вырезать из себя все пробивающиеся сентименты. Прижечь, как зараженную рану.

— Значит, хочешь честно? — спрашиваю ее мягко. — Если ты думаешь, что можешь пролезть сквозь мои щиты в какое-то мягкое, слабое место, — этому не бывать. Я нежен с тобой сейчас, потому что это меня забавляет, но не принимай забаву за привязанность. Не думай ни на секунду, что меня волнует, выживешь ты или умрешь.

В ее взгляде отражается жуткое, страшное понимание.

— Спасибо, что напомнил, что ты ничем не отличаешься от Алексиоса. Просто еще один Вечный, использующий и выжимающий меня досуха, прежде чем прикончить.

Она исчезает в башне и захлопывает дверь.

Снег всё падает — безмолвный и неумолимый, — и я думаю о недолговечности. О вещах, что тают с рассветом.

О жизни, что была у меня до того, как ее семья отняла у меня всё.