Прикосновение лезвия прижатого к горлу, заставляет меня резко очнуться.

Пока пытаюсь осмыслить вторжение, незнакомые губы касаются уха. Затем раздается шепот:

— Пришло время незабываемой смерти, Девалиант.

Прошло два года с тех пор, как я слышала этот голос в последний раз, но узнала бы его где угодно.

Открываю глаза и вижу, что Волк пристально смотрит на меня. Его радужки светятся, переливаясь из золотого в бронзовый и медный, с едва заметной синевой, напоминающей сердцевину пламени. Прекрасные золотые крылья веером раскрываются за его спиной, когда бог наклоняется ближе, а пряди темных волос падают на лоб.

— Волк, — тихо приветствую его.

Какая-то часть меня… почти смирилась. Если и есть урок, который усваивает каждый Девалиант, так это то, что умираем мы скверно. Всегда. Потому-то я и заключила с ним ту сделку — чтобы выбрать собственную смерть, пока еще нахожусь в своем уме и способна это ценить.

— Девалиант, — отзывается он. Волк закусывает нижнюю губу и медленно отпускает ее в жестокой, глумливой ухмылке. — Слышал, ты была дрянной девчонкой.

Он наслаждается моим смятением. Смакует то, что его проклятый кинжал буквально на волосок от того, чтобы вспороть меня.

— Жаль, что не была хуже, — отвечаю. — Думаю, ты знаешь, что я этого не заслужила.

— Алексиосу плевать, что ты там, по-твоему, заслужила. И, откровенно говоря, мне тоже.

Верно. Когда богов вообще заботила справедливость?

Он чуть подает клинок вперед — не рассекая кожу, но прижимает ощутимо плотнее. Заставляя почувствовать сталь.

— Ты, кажется, полон рвения, — произношу, подавляя желание отдернуться. — Мне следует быть польщенной?

— Польщенной. Удостоенной. Возможно, даже в ужасе, если в тебе есть хоть капля разума, — его ухмылка становится шире, пока он разглядывает меня, бормоча себе под нос: — Ну, как бы нам скоротать время перед тем, как я убью тебя?

Представляю, как, должно быть, выгляжу в его глазах. Взъерошенная и уязвимая, спутанные волосы разметались по простыням. Ночная рубашка сползла с одного плеча, обнажая бледную кожу. Держу пари, для художника Смерти не найти более прелестного холста.

— Не в настроении коротать с тобой время, — холодно говорю я.

Он издает пренебрежительный звук, словно мое мнение не занимает никакого места в перечне его соображений. Затем внимание Волка падает на мое горло, и его лицо каменеет. Из моей груди вырывается вздох, когда кончики пальцев обводят…

Шрам. Он заметил мой шрам.

— Кто-то пытался украсть твою смерть у меня, — его голос теперь глубже, удар обжигающей силы опаляет воздух.

Полагаю, не стоит удивляться его гневу. Он ведь сказал, что жаждет упечь еще одну Девалиант в Пустоту навечно, и тот, кто оставил мне шрам, почти преуспел в этом прежде, чем Волку выпал шанс.

— Год назад, — говорю, заталкивая воспоминание поглубже. — Очевидно, он потерпел неудачу. Я хочу…

Резко вдыхаю, когда он склоняет голову и ведет носом по изгибу моей шеи. Чтобы… обнюхать? Еще сильнее выбить из равновесия? Меня вдруг окутывает аромат мыла, цитрусов и хвои. Его аромат.

— Хочу напомнить тебе о наших условиях, — заканчиваю я, задыхаясь.

— Непрерывный зрительный контакт, пока будешь умирать, — его дыхание обжигает кожу.

Естественно, в первую очередь он вспомнил собственное безумное требование.

— Это было твое условие, Волк. Не мое.

— Тогда освежи мою память, — губы задевают шрам, и у меня возникает чувство, что он играет со мной. Перебрасывает между лап, прежде чем разодрать. — Представь, что я легко отвлекаюсь.

— Никакого обезглавливания. Никакого свежевания. Никакого потрошения, — он издает утробный звук, когда я впиваюсь ногтями в его руку. Вскидываю подбородок, прижимаясь к острию клинка. Если и умру этой ночью, то не стану кричать. У меня есть какое-никакое достоинство. — Ты обещал, что притворишься, будто относишься ко мне как к равной.

— Жаль, столько ограничений, — он ведет нож ниже, царапая ключицу, и по телу бегут мурашки. — Может, я бы хотел сделать из тебя шедевр.

Его шедевр.

Разумеется, бездушное чудовище вроде Волка видит в жестокости искусство.

— Почему? — спрашиваю с горечью. — Потому что я Якорь, или потому что единственная, кто додумался потратить драгоценный воздух на переговоры с тобой?

— Потому что я триста лет ждал возможности насадить на свой нож еще одну Девалиант, а какой-то безрукий кретин, — он постукивает по шраму, — попытался отнять тебя у меня. Я собираюсь тобой насладиться.

Сжимаю челюсти.

— Нет.

Он выгибает бровь. О, Волк наслаждается этим. Потому что я — добыча, которая кусает в ответ, пусть даже это тщетно. Я знаю это. Он знает. Волк опускает кинжал, очерчивая изгиб моей груди сквозь тонкий шелк, словно испытывая. Проверяя, что сделаю.

Я даже не шевелюсь.

— Тогда чего же ты хочешь, Девалиант? Чтобы поцеловал тебя, прежде чем прикончу? — его взгляд переключается на мои глаза, пока он шепчет: — Грубо или нежно?

Перехватываю его запястье.

— Я бы предпочла умереть с твоей кровью на своих руках.

На миг думаю, что он все-таки полоснет меня. Но вместо этого Волк медленно улыбается и отстраняется, поднимаясь на ноги. Он встряхивает крыльями, по комнате разносится шелест перьев.

— Тогда вставай, — приказывает он, убирая клинок в ножны.

— Что?

— Дважды просить не буду.

Выбираюсь из постели, глядя, как он тянется к застежкам нагрудника. Ловко расстегивает пряжки и роняет доспех на пол с приглушенным лязгом. Дыхание перехватывает, когда он снимает рубашку, закрепленную меж золотых крыльев, обнажая торс, — сплошь из тугих мускулов и мерцающей кожи. В этом боге нет ничего мягкого. Его тело — такое же оружие, как и кинжал.

У меня пересыхает во рту.

— Что ты делаешь?

— Играю со своей едой, прежде чем съесть, — отвечает Волк с усмешкой.

Всё внутри меня замирает. Его обещание даровать достойную смерть не было скреплено кровью. Ни контракта, ни божественных обязательств. Если захочет, то может сделать мою кончину долгой и мучительной.

— Значит, я мышь, а ты кот?

— Мышь? Нет, — Волк обхватывает ладонью мое горло. Не сжимая, но предупреждая, что может сделать это. — Мыши достаточно умны, чтобы не диктовать котам условия. Они знают свое место.

Пульс трепещет под его хваткой.

— Кто же я тогда?

— Отпрыск высокомерного дома, которой следовало бы быть благодарной, что я ее развлекаю, вместо того чтобы просто перерезать глотку и на том закончить вечер.

Он тянется за спину и извлекает кинжал поменьше из скрытых ножен между лопаток. В металле пульсирует сила — в это лезвие вплетена божественная магия.

— Работа Турпори²⁵, — произносит он, наблюдая за мной. — Единственный металл, способный заставить Вечного истекать кровью, — он хватает мою руку, вкладывает рукоять в ладонь и смыкает мои пальцы вокруг. — Я не шутил, тогда в саду. Мы с тобой не равны. Я — бог, а ты всего лишь обреченная девчонка, живущая во времени, что позволил тебе одолжить. Но раз ты не заслужила моей казни, исполню твое предсмертное желание. Возьми этот клинок и вырежь себе смерть настолько памятную, что я пронесу ее сквозь вечность.

Я моргаю.

— Это уловка?

Он хмурится.

— Никогда не хитрю, если дело касается пролития крови. Это единственное, что я чту.

Это должно быть ловушкой — жестокой игрой. Но сколько ни всматриваюсь в его лицо, не нахожу и следа обмана. Лишь мрачное предвкушение.

— Зачем? Почему ты позволяешь мне это?

— Мне скучно. А ты занимательна. Так что поздравляю, сегодня ночью ты станешь моим развлечением. Даю тебе настоящий шанс заслужить свою смерть — без трюков. Без ловушек. Только ты, я и этот нож, — его губы касаются моего уха, пока он шепчет: — Куда бы ни пожелала вонзить его, Девалиант. Я всецело твой.

— Куда угодно?

— Именно это я и сказал. Так что либо дерись, либо умирай. Выбор за тобой.

Моя рука дрожит, пока изучаю клинок. Во мне вздымается вихрь чувств — целая жизнь подавленной ярости рвется на волю.

— Что, если мне надоело быть игрушкой божества?

Его снисходительный настрой исчезает в один миг.

— О, бедняжка, — глумится он. — Какая же дерьмовая карта тебе выпала, да? Принцесса, вспарывающая себя каждую неделю, как послушная маленькая жертва. Позволяешь всей этой беспомощной злости гноиться внутри.

Перед глазами проносятся воспоминания. Оракулы прижимают меня к алтарю. Камень холодит спину. Нож ложится на грудь, и Главный Оракул отдает резкий приказ — ни сочувствия, ни сожаления.

Лежите смирно, принцесса. Прекратите ерзать.

Пальцы стискивают рукоять кинжала.

— Эта казнь — единственное, что, как тебе кажется, ты можешь контролировать, — глумится Волк, вырывая меня из воспоминания. — Твоя последняя отчаянная попытка сохранить жалкий огрызок достоинства перед самым концом. Потому что это убивает тебя, верно? Осознание, что сколь бы ревностно ты ни платила подношения и сколь храбро ни вела переговоры, станешь всего лишь еще одной тушей, гниющей у моих ног.

Я и не знала, что можно ненавидеть кого-то так сильно. Какой-то самоубийственный порыв требует подначивать его. Проверить, как далеко могу зайти.

— Может, мне вонзить этот клинок тебе в глотку и смотреть, как ты захлебываешься собственной кровью, — произношу, оскалив зубы.

— Плюс за амбиции, но я не просто полубог. Чтобы убить Вечного, требуется больше, чем просто кинжал Турпори, — он издает короткий смешок. — Но открою тебе секрет. Крупица мудрости от бога, повидавшего больше смертей, чем должно: все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, ожидающие конца. Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся. Так что прими то, что я тебе даю. Это больше, чем заслуживает Девалиант.

Воздух густеет. Что-то дикое обжигает мои вены, рыча: Сделай ему больно. Сделай больно так, как делали тебе.

Должно быть, он видит это — темную эмоцию, что нарастает внутри, всю ярость и подавленное насилие, готовое выплеснуться между нами. Его следующие слова сотрясают меня, вкрадчивые и сокровенные.

— Как ты хочешь разорвать меня? Куда вонзишь свои когти и зубы и как сильно?

Прежде чем успеваю одуматься, толкаю его. Он усмехается, когда ударяется о кровать. Волк устраивается на смятых простынях с таким видом, будто он здесь хозяин.

Будто он владеет этим пространством. Владеет мной.

Так близко, что невольно изучаю кольцо расплавленного золота, окаймляющее его радужки, то, как ресницы отбрасывают резкие тени на скулы. Кожа отливает блеском дробленых алмазов.

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за красоту, что взывает к какой-то низменной, примитивной части моего сознания, которая глядит на чудовище и думает «да, пожалуйста», вместо того чтобы бежать.

Встаю между его разведенными бедрами, протягивая руку, пока пальцы не зависают над крылом. Тешусь мыслью, какие звуки он мог бы издать, дерни я так, чтобы эти золотые перья отделились вместе с плотью и кровью.

— Любое место сойдет? Даже…

Его ладонь выстреливает вперед и хватает мое запястье, награждая суровым взглядом.

— Позволь пояснить. Никто не касается крыльев божества. Даже прелестные маленькие жертвы.

— Значит, это вселенский закон? Не человеческое ограничение?

Его хватка крепнет.

— Нерушимый. Для всех без исключения, — затем он отпускает меня и откидывается на локти — древний бог, ожидающий поклонения. — Ну же. Найди достойное применение этому кинжалу.

Заношу нож и прикладываю лезвие к его плечу.

— Заставь меня истекать кровью ради тебя, свирепая девочка, — произносит он.

И это? Вот моя погибель. Последняя нить самообладания рвется.

Вспарываю плоть, оставляя неглубокий порез — больше крови, чем боли. Его дыхание со свистом вырывается сквозь зубы, кулаки сжимаются по бокам, но он не двигается. Вид алого, проступающего на сверкающей коже, заставляет что-то яростное и голодное развернуться под ребрами. Вот на что похожа власть? Головокружительное, захватывающее ощущение? Темная, алчная жажда?

— Вот так, — его голова запрокидывается. — Дай мне прочувствовать это. Дай захлебнуться твоей яростью.

Часть меня вопит, просит остановиться. Это неправильно. Безумие. Но эту часть заглушает рев крови в ушах, дикая радость, карабкающаяся по горлу.

С рыком бросаюсь вперед и оседлываю его бедра, проводя такую же линию поперек груди. Он кряхтит от удара. Ладони смыкаются на моих бедрах, удерживая, пока я вырезаю свою муку на нем. Мой беспомощный гнев на каждую несправедливость, когда-либо причиненную во имя жертвы.

Это власть и порочность. Святотатство. Это тело — храм, и я оскверняю его жадными руками. Насилую. Забираю. Заявляю на него права. Нечестивое соитие в стали вместо плоти, черная месса, звучащая на языке обоюдной жестокости. Рукоять становится скользкой в моей хватке, дыхание сбивается, но я не останавливаюсь. Не могу.

Зубы ноют от потребности кусать. Раздирать, рвать и метить так, чтобы бессмертная плоть не исцелилась. Взять всю эту чудовищную грацию и красоту и обратить в руины, потому что с каждым взмахом и толчком погружающегося клинка всё внутри меня затихает. Воспоминания и задушенные крики. Проглоченная скорбь и насилие, боль за все те разы, когда мне говорили, что принцессы не смеют говорить «нет», не смеют злиться, не смеют сопротивляться. Мы просто ложимся и терпим.

— Еще, — произносит он. — Сильнее.

Я так долго прятала этот голод. Потребность ударить, причинить боль. Вспыхивают образы. Алтарь. Нож. Пустота. Пробуждение к онемению реальности жизни, которая на самом деле и не жизнь вовсе. Меня тошнит от необходимости быть той, что ломается, — женщиной, что взбирается на каменную плиту и послушно умирает каждые две недели.

И кажется, Волк видит это. Видит насквозь гниющую основу меня, те части, что алтарный нож продолжает откалывать с каждой смертью. Жгучий взгляд Волка ни на миг не отрывается от меня. Он пожирает, запоминая оскалы и быстрые, неровные вздохи. Он смотрит на меня, словно это экстаз, откровение. Словно хочет заползти в самую дикость меня и упиваться разрушением. Лоск королевской крови Девалиантов содран, обнажая дикого зверя, носящего мою кожу.

Вгоняю нож ему в бок. Сталь пронзает плоть и мускулы, пока не царапает кость. Волк стонет, но не двигается, сжимая бедра до синяков. Позволяет мне брать и брать, и брать. А я так ненасытна. Словно могла бы сожрать весь гребаный мир и всё равно желать большего.

Должно быть, он чувствует это — плоскую неудовлетворенность, исказившую мой рот. Горе. Мужчина тянется вверх и берет мое лицо в ладони, проводя большими пальцами по щекам, ловя слезы, что проливаются вниз. Беззвучно всхлипываю, наблюдая, как его раны затягиваются обратно. Кожа сияет всей этой божественной силой Вечного, и каждый след, каждая причиненная боль исчезают. Потому что даже это жестокое торжество — мимолетное господство над богом — такая же пустышка, как алтарный обряд.

Я всё еще просто жертва. Всё еще прикована к алтарю.

И он по-прежнему тот, кому предстоит меня убить.

— Этого недостаточно, верно? — спрашивает он, тихо и чересчур понимающе. — Столько ярости, а ты всё равно сойдешь в могилу голодной.

Для него это шутка. Обязательство. Он улетит, вымоет руки, вернется к своей жизни в Сциллари и отпразднует сдержанное обещание и смерть Девалиант. Ему никогда не понять, каково это — быть бессильной.

— Хочешь знать, что я в тебе презираю? — спрашиваю. — Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный, — наклоняюсь, пока наши носы не соприкасаются. — И ты растрачиваешь всё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.

Желвак дергается на его челюсти. Затем он подается вперед и касается своими губами моих. Это не поцелуй — не совсем. Просто соприкосновение губ, холодной и формальное. Словно он насмехается надо мной.

От этого хочется укусить его.

— Покажи мне, — бормочет он в мои губы. — Покажи, как сильно ты меня ненавидишь. Дай попробовать это на вкус.

Да пошел ты.

С рычанием я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, пока не чувствую вкус меди. Мы дышим друг в друга, разделяя дыхание и кровь. Его пальцы путаются в моих волосах.

Выражение лица Волка становится почти нежным, когда он выдергивает кинжал из своего бока и наставляет острие над моим громыхающим сердцем.

— Дай увидеть всю эту ненависть на твоем лице, пока умираешь. Какие-нибудь последние слова? Непременно вырежу их на твоем надгробном камне.

Я подаюсь навстречу лезвию, даруя ему зрительный контакт, о котором он просил.

— «Здесь покоится Бриони Девалиант», — глумлюсь я. — «Глупая женщина, что всё равно совершила последнее подношение против воли Вечного, когда должна была плюнуть ему в лицо».

Он моргает.

— Ты сделала что?

— Вонзила нож в собственную грудь на территории храма. Решила попробовать отменить его решение. Очевидно, не сработало.

И тут, к моему шоку, Волк смеется.

— Это либо самый храбрый, либо самый глупый поступок, что я когда-либо слышал, — он возвращает кинжал в ножны меж крыльев. — Но не могу не признать, когда смертный находит лазейку на лазейку божества — это красиво. Пожалуй, не стану тебя винить, учитывая обстоятельства. Но теперь ты не клятвопреступница.

Это не обнадеживает. Волк Астерии — не тот, кто просто уходит с казни из-за формальности.

— Мне не нравится, что тебя это забавляет.

— И не должно. Это значит, что я смогу играть с тобой дольше. Ты проделала завидную работу, удерживая мой интерес этим вечером, — его ладони обвиваются вокруг моей талии, подтягивая ближе. Магия обжигает кожу волной жара. — Вот что ты сделаешь. Хочу, чтобы ты пошла и отмылась от крови. Когда выйдешь, эти простыни будут чисты, а комната пуста. Ты положишь голову на подушку и заставишь себя поверить, что всё это между нами было не более чем смутным сном до тех пор, пока я не наведаюсь снова, чтобы поиграть с тобой.

Снова. Он безумен?

Приказ вибрирует в черепе, растекается по конечностям и принуждает подчиниться. Я борюсь с гипнотической властью его силы, ее неумолимой тягой.

— Но если я не клятвопреступница, — выдыхаю в ответ, — тогда я Неотмеченная. Законная добыча, которую можно убить прямо сейчас без последствий. Ты что, всерьез рискуешь гневом своего короля и даруешь мне отсрочку казни, потому что тебе скучно?

Волк долго смотрит на меня, его лоб пересекает складка замешательства. Словно он сам не понимает, почему принимает это решение.

— Мне не всегда нравится слушаться короля, когда он слишком сильно дергает за поводок. Это не дает ему расслабляться. Напоминает, кто я, — его взгляд падает на мои губы. — И, к тому же, хочу снова почувствовать вкус твоей ярости. Когда-нибудь, если тебе очень повезет, может, позволю отведать моей.

Затем его магия обрушивается на меня приливной волной света.

И мир погружается во тьму.