Ничто не сравнится с первым полетом после зачистки. Осознание хорошо исполненной работы слаще ихорного вина. Слаще секса.

Ну, иногда. Смотря какая работа, смотря какой трах.

Впереди мерцает Покров — вуаль звездного света над зазубренными пиками хребта Дуэхавн. Рассекаю ее, магия искрит по коже, когда охранные чары вспыхивают и узнают меня. Реальность раскалывается, Вартена рассыпается, и на мгновение я оказываюсь нигде, подвешенный в ужасающей пустоте, и вдруг…

Мир сшивается обратно.

Внизу простираются леса Сциллари, пронзенные руинами старых владений, что выпирают сквозь густой полог. Деревья прорастают сквозь осыпающиеся тронные залы, башни пойманы в тиски лиан, а древние чертоги давно мертвых Вечных стоят пустые и полуразрушенные. Природа терпелива. Неважно, сколь грандиозны твои угодья, — дай ей время, и она обратит монументы в щебень.

Реки звездного света змеятся сквозь долины Астерии, владений Алексиоса. А дальше, за ними, грохочущие потоки воды обрушиваются с громадного обрыва, застилая туманом стеклянную гладь Осбуйского моря.

Ловлю восходящий поток и направляюсь к Токльским горам. Отвесные стены гранита и базальта вздымаются навстречу, их склоны окутаны туманом. Дворец Алексиоса напоминает корону из черного стекла, угнездившуюся в расщелинах скал. Это раскидистый комплекс шпилей и мостов, казарм и увеселительных садов. Каждая часть сложена из темного опалесцирующего камня, добытого в Астерии. Днем, когда солнце падает под верным углом, вся эта черная громадина загорается изнутри красным и оранжевым светом.

Дворец — одна из двух уцелевших твердынь Вечных. Он выстоял благодаря расположению — слишком высоко для человеческих армий, слишком хорошо защищен, если бы они и попытались напасть. Какое-то время он служил прибежищем для демисов, потерявших всё, кроме одежды на плечах. Но теперь в нем снова размещается элита Двора Бурь — собрание потомков былых Вечных, живущих бок о бок с правящим божественным властелином.

Перед дворцом простирается сад. Летом он полыхает яркими соцветиями, которые видно за мили. Но сейчас, зимой, остались лишь бледные бутоны да мерцающая изморозь.

Преодолеваю оставшееся расстояние до посадочной площади, — крылья распахиваются, и я приземляюсь в низком приседе.

Опрокинутые кубки и брошенные одеяния усеивают траву — верные спутники разгула. Даже холод не помеха, когда двор вознамерился праздновать. Вдохнув, улавливаю запах ихорного вина, смешанный с мускусом похоти и пота.

— Давно пора было объявиться, — доносится знакомый голос Элиаса. — Мы уж начали думать, ты нашел себе другую компанию развратников.

Поворачиваюсь и вижу остальных Исполнителей короля в разной степени раздетости и трезвости. Элиас развалился у края фонтана, белые крылья распластаны под ним, рубашка давно утеряна. Габриэль стоит со своим типичным суровым выражением лица — клянусь, ему будто кол в задницу загнали, и он из вредности его не вынимает. Аркадия небрежно подбрасывает один из своих ножей, серебряные крылья шелестят за спиной, пока она ловит клинок в воздухе. А Веспера… она просто наблюдает за мной, пока тени вьются вокруг ее пальцев.

— Вы бы все умерли от скуки, не будь меня рядом, чтобы развлекать, — пинаю сапогом брошенный шелковый халат. — Но начинать оргию без меня? Грубовато.

Лицо Аркадии сморщивается.

— От тебя разит, как от скотобойни, трахнувшей клоаку. Смой это, и, возможно, в следующий раз подумаю о приглашении. Никто здесь не хочет использовать кровь вместо смазки. У нас есть стандарты.

— Стандарты переоценены. Спроси Элиаса.

Элиас смеется.

— Не слушай ее. По-моему, образ «дикого зверя прямиком с охоты» тебе к лицу.

Его сила касается моей кожи тонким щупальцем похоти. Теплым. Настойчивым. Не то чтобы неприятным, честно говоря, но за столетия я выработал иммунитет.

— Мило, — откликаюсь, стряхивая чары. — Прибереги эту дрянь для того, кто еще не видел твой член.

Раскат грома привлекает мое внимание к дворцу: над высочайшими шпилями сгущаются грозовые тучи. Добра это не сулит.

— Стоит ли спрашивать, что за дерьмо засело королю в задницу? Говорит, хочет, чтобы я кого-то убил.

Габриэль потирает переносицу.

— Понятия не имею. Чуть не оттяпал мне руку, когда попытался доложить о пограничных патрулях. Судя по всему, мы — бездарные дети, неспособные найти собственный зад с картой и компасом.

— Есть добровольцы зайти со мной?

Элиас взрывается смехом.

— Пас. Мне мое лицо нравится таким, какое оно есть. Ты сам по себе.

Все соглашаются.

— Трусы, — бросаю я.

Их голоса преследуют меня через всю площадь. Элиас орет что-то о том, как расцелует мой истерзанный труп. Аркадия и Веспера заключают пари, на каких воротах моя отрубленная голова будет смотреться лучше всего — у западных есть некий драматический шарм, но ничто не сравнится с восточными на рассвете.

У дам есть вкус, отдаю должное.

Едва переступаю порог фойе, как сила Алексиоса врезается в меня. Темная. Бурлящая. Будто стоишь лицом к лицу с ураганом. Вдыхаю ее, позволяя электрическому жалу обжечь глотку.

Дворец гудит от шума. На каждом шагу дорогу преграждают кучки демисов в шелках и драгоценностях. Мимо пролетают обрывки сплетен, перескакивая между языками — гауфийским, урукским и певучими интонациями фэрского. Отслеживаю шум до центрального атриума и выхожу на балкон. Сотня пар глаз впивается в меня разом. Общий вдох застревает в глотках.

Что сказать? Я умею эффектно появляться. Все художники подписывают свои работы. Кровь — всего лишь моя подпись.

Их шепот тянется за спиной, пока спускаюсь по парадной лестнице.

— …весь в крови, руки и крылья. Похоже, он купался в ней…

— Слышал, он разнес целую деревню. Разорвал их зубами.

Посылаю возмущенному говорящему ленивую улыбку.

— Если вежливо попросишь, продемонстрирую.

Полубог отшатывается, точно я и впрямь могу вырвать ему глотку. Чего, конечно, делать не стану. Убивать гостей в тронном зале — дурной тон. Но дело в том, что основные факты верны. Всегда найдется деревня, которая больше не появится на картах. И за эти годы их набралось немало, по правде сказать.

Смерть — мое ремесло, и я, без ложной скромности, признанный мастер.

Алексиос вольно раскинулся на троне в дальнем конце зала. Его громадные темные крылья расправлены почти что лениво, ловя пробивающийся свет красными перьями. Подбородок подперт рукой, черные волосы до плеч распущены, обрамляя лицо, соперничающее красотой с обликом Элиаса. Вечный Астерии взрастил в себе образ пресыщенного, ищущего удовольствий короля. Но когда его алые глаза находят мои сквозь толчею тел…

Вот он. Хищник под личиной — божество, созданное для битвы, готовое сожрать мир целиком и вычистить костью зубы. Этот взгляд — вот где разница между королем и демисом в наших краях.

Мы не строим династии по праву рождения в Сциллари. Власть не передается первому попавшемуся орущему младенцу, вытолкнутому из подходящей утробы. Хочешь править? Будь готов истекать кровью за это. Убивать. Позволить Миру забраться внутрь, словно паразиту, протачивая путь в самые кости, пока ты либо не вознесешься, либо не умрешь в попытках. Мне было пять сотен лет, когда Алексиос избрал меня. Самый юный из когда-либо благословленных магией Вечного — и это меня едва не убило.

Алексиос куда старше. В тот раз Мир выбрал безжалостное, расчетливое чудовище. И удачно. Когда всё покатилось к чертям во время войны, лишь он да Темный Король стали причиной тому, что Сциллари не пала перед армиями людей.

— Очистить зал, — произносит он. Голос тих, но разносится в каждый угол.

Придворные движутся стремительно, верные королевскому слову. За считанные минуты остаемся лишь мы двое, тишину разбивают лишь раскаты грома снаружи.

Алексиос изучает меня.

— Вижу, ты неплохо развлекся нынче, Волк.

— Я — да. Они — нет, — выдаю усмешку. — Забавно, до чего часто так случается.

— Что-нибудь полезное узнал?

Зловоние лавки проплывает сквозь память. Пропахшая мочой куча требухи, в которую превратился хозяин.

— Выбил адрес из аптекаря, прежде чем перерезал глотку. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге. Может пустышка, может — твердая зацепка. А покупатель упомянул плототорговцев, орудующих в доках.

Его челюсть сжимается.

— Каких доках?

— Вальчек. Но товар шел из другого места. Я введу Зефир в курс того, что удалось выпытать, и попрошу ее держать ухо востро, пока разбираюсь с Шелковой улицей, — говорю, имея в виду начальницу шпионов Алексиоса. — Дело срочное.

— Насколько срочное?

Перевожу дух. Сейчас он точно взбесится.

— Аптекарь знал, что поглощение нашей плоти дает смертным временный доступ к способностям. Он толкал части демисов не только ради прихода. У него был целый обустроенный притон — задняя комната, витрины, постоянные клиенты. Профессиональная постановка дела. Если знал он — знает и вся сеть.

Алексиос сверлит меня взглядом, но я физически ощущаю, как надвигается буря, — то самое падение давления в воздухе перед ударом молнии.

И его сила взрывается.

Молнии пронзают зал. Они рикошетят от мраморных стен и разбивают колонну слева от меня, оставляя дымящиеся черные полосы на камне, пережившем столетия бессмертных вспышек гнева. Вонь озона бьет в нос, острая и металлическая, смешиваясь с запахом обожженного камня.

А затем, так же внезапно, всё стихает.

Алексиос разжимает пальцы, впившиеся в подлокотники трона.

— Нашел что-то еще? — спрашивает он почти мягко. Словно и вовсе не терял контроль мгновение назад. — Какие-либо иные реликвии?

Внутри скручивается узел. Знаю, о чем он спрашивает. Что, сводя себя с ума, искал все эти годы.

Он хочет знать, нашел ли я его сестру.

— Нет. Ничего. Мне жаль.

И я действительно сожалею. Его горе мне знакомо так же близко, как собственное. До сих пор иногда просыпаюсь с мыслью, что вернулся на триста лет назад, отчаянно разгребая руины родины в поисках тел.

Такая рана не заживает. Не по-настоящему. Может затянуться коркой, если повезет, но под ней? Гниль продолжает расползаться. Проникает глубже. Заживо сжирает изнутри, пока однажды не доберется до самого сердца.

Когда Алексиос вновь заговаривает, его голос звучит бесстрастно.

— Держи меня в курсе, — он встает, широко расправляя крылья. — Иди за мной. Дело касается Хеллевига. Я должен тебе кое-что показать.

Он ведет меня дворцовыми коридорами к великому хранилищу Вечности — «божественной стали», как ее называют. Костям бессмертных, сломанным и перекованным в непроницаемую оболочку. Завитки и руны силы испещряют ее лицевую сторону, металл буквально пожирает свет. Древние охранные чары вспыхивают от его прикосновения. Со стоном хранилище открывается, являя личное святилище Вечного.

И там, в сердце покоев, — омут.

Мы останавливаемся у края. Мое отражение глядит в ответ, а затем гладь меняется, являя храм в Хеллевиге. Но что-то неладно. Мраморный алтарь стоит голый, заброшенный — и самое вопиющее: жертвенные желоба сухи.

Дыхание срывается с губ.

— Значит, они не приносят подношение, — поднимаю взгляд на короля. — Желаешь, чтобы я разукрасил стены их потрохами? Вырвал несколько хребтов? Учитывая это и возможный рынок плоти в столице, кажется, им не помешает напоминание о том, что Соглашение нужно исполнять.

— Пока нет, — Алексиос качает головой. — Разрушить Хеллевиг — значит повредить Покров так, что его не восстановить. Я могу перераспределить оставшиеся подношения как временную меру, но основа уже подорвана, — его пальцы выбивают дробь по краю омута. — Проблема в младшей. Толпы поклоняются Бриони Девалиант. Избавься от нее прежде, чем мы займемся плототорговлей.

Резко вскидываю голову. Осколки воспоминаний вспышками взрываются в мозгу: фиалковые глаза, кровь с моего большого пальца, алым пятном на бледной коже, ее стойкий, ровный голос.

Отнеситесь ко мне как к равной.

— Она твой Якорь, Алексиос. Я не могу влететь в Хеллевиг и снести ей голову без чертовски веской причины.

Если все трое Девалиантов умрут, Покров падет. Нет преграды — нет защиты. Нет защиты — и Сциллари настежь распахнута для плототорговцев.

Лицо божественного властелина холодеет еще сильнее.

— Я запретил принцессе совершать подношение вчера. Она стала клятвопреступницей в тот самый миг, как покинула храм. А ты знаешь, что мы делаем с клятвопреступниками, не так ли, Волк?

Я приподнимаю бровь.

— Ты сфабриковал нарушение Соглашений? Это впечатляюще жестоко, даже для тебя.

— Я использовал доступные мне инструменты, — поправляет он, будто это хоть что-то меняет. — Соглашения не позволяют напрямую вмешиваться в правление Девалиантов — Амальтея об этом позаботилась. Будь моя воля, ты бы сидел в их тронном зале, следя, чтобы смертные управляли хотя бы с минимальной долей компетенции. Но это? — он указывает на омут, и его губы кривятся. — Метка — единственный рычаг, что у меня остался. Это моя прерогатива — давать и отнимать ее через любые лазейки, которые хватило предусмотрительности вшить в договор.

— И убийство за чрезмерную популярность кажется тебе лучшим применением лазейки? — захожу с иной стороны. — Идрис обязан следить за подношениями. Если ищешь, кого покарать, он…

— Ей поклоняются, — Алексиос обрывает меня острым взглядом. — Ты хоть представляешь, на что это похоже там, внутри моего черепа? Тысячи голосов, распевающих ее имя? Сочетание клятвопреступников и разложения Покрова? Казнь Идриса не изменит того факта, что завеса слабеет, от того что люди превозносят ее выше долга, сохраняющего стабильность миров. Риск сохранить ей жизнь намного перевешивает потенциальные последствия ее устранения, — молнии пляшут между его пальцев. Гром грохочет за окнами, отзываясь на чувства Бога. — Так что девчонка умрет, или я напомню тебе, сколь туго могу затянуть поводок.

Стискиваю челюсти при этом напоминании.

— Пошли Бастьена. Он веками жаждет уложить Девалиант в могилу. Позволь ему прикончить эту.

— У Бастьена тонкость и сдержанность боевого топора. Мне для этого дела нужен хирург, не мясник.

И, к добру ли, к худу, я — божество, которое держит свое слово. А я дал этой девчонке обещание.

Если до этого дойдет, сделаю смерть достойной.

— Разберусь, — говорю ему.

Молнии дугой пронзают потолок. Алексиос улыбается.

— Хорошо. Не разочаруй меня.

Гладь омута колышется в последний раз. Готов поклясться, вижу фиалковые глаза Бриони Девалиант, прежде чем вода темнеет.