Не подлежит сомнению, что современные читатели находят безвкусными все биографии, написанные с точки зрения патологии (патографии). Они говорят, что суждение о великой личности по ее патологиям не позволяет прийти к пониманию значения человека и его деятельности; мол, напрасно тратить время, изучая в великих то, что без труда можно отыскать у всякого другого. Подобная критика столь очевидно несправедлива, что в ней поневоле усматриваешь отговорку или лицемерие. Патография вообще не задается целью сделать понятной деятельность великого человека; раз так, нельзя ставить в упрек, что она не исполняет того, чего никогда не обещала. Истинные мотивы противодействия нашему подходу совсем другие. Их можно разгадать, если принять во внимание то обстоятельство, что биографы по-особому привязываются к своим героям. Они часто выбирают кого-то объектом изучения по той причине, что в силу личных чувств относятся к такому персонажу пристрастно. Далее они работают над его идеализацией, имея целью внести великого человека в разряд инфантильных образцов (и тем самым вновь воскресить детское представление об отце). Преследуя эту цель, они стирают в его облике индивидуальные черты, сглаживают следы жизненной борьбы с внутренними и внешними препятствиями, не признают никаких человеческих слабостей и несовершенств – и выдают холодный, чуждый, идеальный образ вместо человека, которого мы могли бы воспринять как дальнего родича. К сожалению, это широко распространено, и тем самым биографы жертвуют правдой ради иллюзий, в угоду инфантильным фантазиям пренебрегая случаем проникнуть в чудесные тайны человеческой природы[149].

Сам Леонардо со своей любовью к истине и жаждой знаний не отказался бы от повода разгадать по малым странностям и загадкам своей натуры условия душевного и интеллектуального развития. Поступая так за него, мы тем воздаем ему почести. Мы не умаляем его величия, анализируя жертву, которой потребовало развитие из ребенка во взрослого, и сопоставляя факторы, наложившие трагическую печать неудачи на его личность.

Мы решительно заявляем, что никогда не причисляли Леонардо к невротикам или, по неудачному выражению, к «нервнобольным». Всякий, кого смущает, что мы вообще отваживаемся применять к нему взгляды, почерпнутые из патологии, на самом деле крепко держится за предрассудки, от которых мы сами уже успели отказаться. Мы не думаем, что возможно провести резкую границу между здоровьем и болезнью, между нормальным и нервным; что невротические черты должны считаться доказательством общего несовершенства человека. Ныне известно, что невротические симптомы служат заместителями неких вытесненных действий, которые нам надлежало выполнить в период нашего развития из ребенка в культурного человека; мы все выполняем подобные замещения, а их число, насыщенность и распределение дают на практике понятие о болезни и позволяют выносить заключения о конституциональном несовершенстве. По скудным сведениям о личности Леонардо возникает побуждение отнести его к тому невротическому типу, который мы называем навязчивым; далее можно сопоставить его с одержимыми навязчивыми мечтаниями невротиками, а его задержки сравнить с их так называемыми абулиями[150].

Целью нашей работы было объяснить задержки в сексуальной жизни Леонардо и его художественной деятельности. Памятуя об этом, мы позволим себе подвести общий итог всему, что удалось выяснить о ходе развития его психики.

У нас нет сведений о его наследственности, зато мы знаем, что случайные обстоятельства детства оказали на него глубокое и вредное влияние. Факт незаконного рождения почти до пятого года жизни избавлял его от влияния отца, предоставлял мальчика нежному попечению матери, для которой сын был единственным утешением. Заласканный ею до преждевременного сексуального развития, он неизбежно должен был вступить в стадию инфантильной половой деятельности, о которой имеется единственное достоверное свидетельство – пыл инфантильного сексуального исследования. Желание смотреть вокруг и познавать более всего возбуждалось в нем ранними детскими впечатлениями; эрогенная ротовая зона приобрела значение, которое сохранилось у него навсегда. Из позднейшего противоположного поведения (чрезмерная жалость к животным и т. д.) можно заключить, что в этом периоде детства у него не было недостатка в сильных проявлениях садизма.

Могучее вытеснение оборвало это детское увлечение и установило предрасположенности, которые должны были сделаться явными в период полового созревания. Отвращение ко всякой грубой чувственности стало наиболее заметным результатом превращения; Леонардо вел целомудренную жизнь и производил впечатление бесполого существа. Когда волна полового возбуждения проснулась в юноше, он вовсе не заболел, не ступил на стезю поиска дорогих и вредных заменителей; немалая доля сексуального влечения благодаря раннему оформлению сексуальной любознательности смогла сублимироваться в стремление к познанию как таковому и потому избежала вытеснения. Малая же часть либидо осталась сосредоточенной на сексуальных целях, отсюда атрофированная половая жизнь взрослого Леонардо. Вследствие вытеснения любви к матери эта малая часть превратилась в гомосексуальность и стала выражаться в идеализированной любви к мальчикам. В бессознательном сохранилась фиксация на матери и на блаженных воспоминаниях об отношениях с нею; но какое-то время она пребывала в пассивном состоянии. Так вытеснение, фиксация и сублимация все внесли вклад в развитие полового влечения и духовной жизни Леонардо.

Из неведомого для нас детства Леонардо вынырнул уже готовым художником и скульптором. Это специфическое дарование могло усилиться благодаря раннему пробуждению в первые детские годы стремления наблюдать. Нам хотелось бы показать, как именно художественная деятельность происходит из основных душевных влечений, но, увы, здесь нам изменяют доступные средства анализа. Поэтому мы довольствуемся установлением того факта – ныне он вряд ли оспаривается, – что творчество художника служило также выходом для сексуального влечения; вспомним сообщение Вазари, что головы улыбающихся женщин и красивых мальчиков, то есть изображения сексуальных объектов, были первыми художественными опытами Леонардо. В юношеские годы он работал, как кажется, вполне свободно и быстро. Сам себя он растил в подражание отцу, а в Милане, где судьба послала ему заместителя отца в лице герцога Лодовико Моро, пережил пору расцвета мужественности и художественного творчества. Но вскоре сбылось выведенное нами положение, что почти полное подавление настоящей половой жизни не сулит благоприятных условий для деятельности сублимированного сексуального влечения. Для этой деятельности важна настоящая половая жизнь, а потому активность Леонардо и способность быстро принимать решения начали в нем ослабевать; склонность мешкать и затягивать работу проявилась уже, по-видимому, в «Тайной вечере» и определила (с учетом погрешностей в технике) участь этого великого произведения. Если коротко, в Леонардо медленно зрел процесс, который можно уподобить регрессии у невротиков. Развившийся при половом созревании художник понемногу отступал перед сложившимся в детстве исследователем; вторая сублимация эротических устремлений освободила место для более ранней, возникшей при первом вытеснении. Он стал исследователем – вначале на службе искусства, а затем полноценно, отринув искусство. С потерей покровителя, заменившего ему отца, и с последующим омрачением жизни регрессивное замещение нарастало. Он сделался «impacientissimo al pennello» (нетерпимым к живописи), как сообщали в переписке маркграфине Изабелле д'Эсте, непременно желавшей заполучить еще одну картину его авторства. Далекое детство внезапно обрело над ним власть. Но исследования, пришедшие на смену художественному творчеству, обнаруживали, похоже, отдельные черты того рода, что отличают деятельность бессознательных влечений, – ненасытность, непоколебимое упорство, отсутствие умения подстраиваться под обстоятельства.

На высоте зрелого возраста, после пятидесяти лет, в тот период жизни, когда у женщины половая жизнь замирает, а у мужчины либидо нередко совершает очередной энергичный рывок, в Леонардо происходит новая перемена. Глубокие слои его души вновь становятся активными, и эта новая регрессия приносит пользу готовому угаснуть творчеству. Он встречает женщину, которая будит в нем воспоминание о счастливой, блаженно-восторженной улыбке матери, и под влиянием этой встречи в нем снова просыпается желание сродни тому, с какого начинался его художественный опыт (лепка улыбающихся женщин). Он рисует «Мону Лизу», «Святую Анну» и еще несколько полных таинственности картин, герои которых дарят зрителю загадочную улыбку. При посредстве ранних душевных переживаний эротического свойства он празднует триумф, успешно преодолевая задержку в своем творчестве. Это последнее достижение расплывается для нас во мраке приближающейся старости. Его рассудок воспаряет до высших ступеней мыслительной деятельности, а мировоззрение Леонардо намного опережает время.

Выше приводились основания, по которым мы вправе именно так описывать душевное развитие Леонардо, расчленять его жизнь на составные части, объяснять метания между искусством и наукой. Если по поводу такого изложения прозвучат критические замечания, даже от друзей и знатоков психоанализа, – мол, я просто написал психологический роман, – на эти слова я отвечу, что далек от чрезмерного подчеркивания достоверности моих выводов. Я вместе с другими поддался обаянию, исходящему от этого великого и загадочного человека, в натуре которого чувствуются могучие страсти (но проявлялись они поразительно неясно).

Какова бы ни была правда о жизни Леонардо, нельзя отказываться от попытки обосновать ее психоаналитически прежде, чем мы разрешим другую задачу. Мы должны определить в общих чертах границы для применения психоанализа к биографиям, дабы впредь не представлялось неудачей каждое отсутствие объяснения. Материалом для психоаналитического исследования служат даты в истории жизни, а также, с одной стороны, случайности, события и влияния среды, с другой же – сведения о поведении индивидуума. Опираясь на свое знание психических механизмов, психоанализ пытается понять сущность индивидуума динамически – по откликам и поведению, открыть первоначальные душевные побудительные причины и позднейшие их превращения в развитии. В случае успеха из взаимодействия натуры и судьбы, внутренних сил и внешних факторов выстраивается жизненная стезя личности. Когда же такая попытка – как, может быть, здесь – не приводит к правильным выводам, то винить следует не ошибочность или несовершенство методов психоанализа, а неточность и скудность личного материала. В неудаче, следовательно, виноват только автор биографии, применивший психоанализ к столь неудовлетворительному материалу.

Но даже располагая самым обширным историческим материалом и будучи хорошо осведомленным о психических механизмах, психоаналитик в двух важных отношениях не сможет разъяснить, почему индивидуум, о котором идет речь, неизбежно повел себя именно так, а не иначе. Для Леонардо нужно признать, что случайность незаконного рождения и страстная любовь матери оказали сокрушительное воздействие на его характер и позднейшую судьбу: наступившее после детской стадии жизни сексуальное вытеснение подтолкнуло его к сублимации либидо в страсть к познанию и обрекло на сексуальную пассивность до конца дней. Но это вытеснение после первого эротического детского удовлетворения происходит далеко не всегда; у другого человека оно может не случиться вовсе или выразиться гораздо слабее. В нем присутствует известная доля свободы, которую психоанализ предсказать не в состоянии. Да и результат вытеснения как единственно возможный тоже вызывает сомнения. Кому-то другому, не исключено, не удалось бы сберечь основную часть либидо от вытеснения и сублимировать ее в любознательность при аналогичных обстоятельствах; этот другой страдал бы от долговременной задержки мыслительной деятельности или испытывал бы неодолимую предрасположенность к неврозу навязчивости. Получается, что всего две особенности Леонардо остаются необъяснимыми с точки зрения психоанализа: это его тяготение к вытеснению и его выдающаяся способность к сублимации примитивных влечений.

Влечения и их трансформации – самое большее, что доступно психоанализу. Далее уже начинается биологическое исследование. Тягу к вытеснению и способность сублимировать мы вынуждены отнести к органическим основам личности, на которых воздвигается психическая надстройка. Так как художественное дарование и работоспособность тесно связаны с сублимацией, нужно отметить, что и сущность художественного творчества недоступна для психоанализа. Современная биология склоняется к тому, чтобы объяснить главные черты органической конституции человека соединением мужского и женского начал в материи; красивая наружность или, скажем, преобладание левой руки у левшей дают к тому некоторые основания. Но не будем покидать почву чисто психологического исследования. Нашей целью по-прежнему остается выявление связи между внешними переживаниями и откликами самой личности с ее влечениями. Пусть психоанализ не в силах объяснить причины художественного дара Леонардо, он все-таки делает для нас понятным проявления и изъяны его таланта. Думаю, только человек, переживший такое детство, какое было у Леонардо, мог написать «Мону Лизу» и «Святую Анну», обречь свои произведения на печальную участь и познавать столь неудержимо, как будто ключ ко всем его свершениям и неудачам скрывался в детской фантазии о коршуне.

Но разве можно полагаться на результаты исследования, которое приписывает такое выдающееся значение в судьбе человека случайностям – к примеру, увязывает судьбу Леонардо с фактом незаконного рождения и бесплодия его мачехи донны Альбиеры? Полагаю, этот упрек несправедлив; если утверждать, что случай недостоин решать нашу судьбу, то мы просто возвращаемся к тому миросозерцанию, победу над которым подготавливал Леонардо, когда писал, что солнце недвижимо. Мы, конечно, уязвлены тем, что праведный Господь и благое провидение не охраняют нас лучше от подобных влияний в самый беззащитный период нашей жизни. При этом мы охотно забываем, что вообще-то все в нашей жизни случайно, начиная от нашего зарождения вследствие встречи сперматозоида с яйцеклеткой; потому-то случайность причастна закономерностям и необходимости природы и не зависит от наших желаний и иллюзий. Разделение детерминизма в нашей жизни между «необходимостями» конституции и «случайностями» детства еще нельзя установить в частностях; но в целом не может быть сомнения в значимости наших первых детских лет. Мы недостаточно преклоняемся перед природой, которая (по неясным словам Леонардо, напоминающим речи Гамлета[151]) «è piena d'infinite ragioni, che non furon mai in isperienzia» («полна неисчислимых причин, не подвергавшихся проверке опытом»).

Каждый из нас, человеческих существ, соответствует одному из бесчисленных экспериментов, в которых эти области природы (ragioni) должны быть подвергнуты проверке опытом.