Мальчик захлебнулся в море.

Сидра Тамерлейн стояла на коленях на влажном песке рядом с телом, пробуя нащупать пульс. Кожа была холодной и голубоватой, глаза – открытыми и остекленевшими, будто он заглядывал в другой мир. Золотистая водоросль прилипла к каштановым волосам, как уродливая корона, а из уголков рта стекала вода, поблескивая осколками ракушек и струйками крови.

Сидра попыталась вернуть мальчика к жизни, прыгнув в волны и вытащив из воды. Она выволокла его на берег и ритмично надавливала на грудь, вдувая воздух ему в рот. Она повторяла это снова и снова, будто могла высосать его душу, а за ней – легкие и сердце. Но вскоре Сидра почувствовала, что внутри нет ничего, кроме бесконечного моря – соленой воды, холодных глубин, переливчатой пены, – и тогда ей пришлось взглянуть правде в глаза.

Какой бы искусной целительницей она ни была, сколько бы ран ни залатала и сколько бы сломанных костей ни срастила, сколько хворей и лихорадок ни прогнала бы прочь. Сколько бы лет она ни посвятила своему ремеслу, держась на грани жизни и смерти. На этот раз она опоздала, и, когда Сидра закрыла мутные глаза ребенка, это стало ей напоминанием о том, как опасно море.

– Мы рыбачили с берега, – сказал один из приятелей мальчика. Он стоял рядом с Сидрой, и в его речи звучали нотки надежды. Надежды, что она сможет вернуть друга к жизни. – Только что Хэмиш стоял тут, вон на том камне. А в следующий миг, гляжу, он соскользнул и ушел под воду. Говорил же ему не ходить купаться в сапогах. Ни за что не хотел их снимать!

Сидра молчала, прислушиваясь к шуму прилива. Пенный рокот моря, одновременно сердитый и извиняющийся, казалось, говорил, что духи воды не виноваты в гибели мальчика.

Она перевела взгляд на ноги Хэмиша. Его сапоги из толстой кожи были зашнурованы до колен, а его приятели бегали босыми, как и положено ребятам, которые купаются у берега. Бабушка как-то раз сказала Сидре, что большинство целителей обладают даром предчувствия, что она должна всегда прислушиваться к своим ощущениям, какими бы странными они ни были, но сейчас Сидра никак не могла объяснить, почему по рукам побежали мурашки. Она потянулась было к шнуровке, но отдернула руку и обернулась к троим мальчишкам, окружившим ее.

– Леди Сидра?

«Если бы я только пришла чуть пораньше», – подумала она.

Днем дул ветер, с силой налетая с востока. Сидра шла по северной дороге, огибавшей берег, и несла корзинку с теплыми овсяными лепешками и пузырьками травяных настоев, щурясь от резких порывов ветра. Ее внимание привлекли истошные крики мальчишек, и она бросилась на помощь, но в итоге опоздала.

– Не может быть, чтобы он умер, – все повторял один из ребят, пока Сидра не взяла его за руку. – Не может этого быть! Вы же целительница! Вы его спасете!

У Сидры перехватило горло так, что она не могла говорить, но мальчишки, дрожавшие на ветру рядом с ней, должно быть, все поняли по ее лицу. Помрачнели.

– Сбегайте за отцом Хэмиша и за его мамой, – наконец сказала она. Песок набился ей под ногти и между пальцами, скрипел на зубах. – Я останусь здесь с ним.

Целительница следила, как трое ребят припустили по берегу к тропинке, петлявшей вверх по поросшему травой склону, в спешке забыв обувь, завернутый с собой перекус и удочки. Был полдень, и солнце стояло в зените, отчего тени на берегу стали совсем короткими. Небо было синим и до рези в глазах ярким, и Сидра зажмурилась на миг, прислушиваясь.

Лето на острове было в самом разгаре. Ночи стояли теплые и пропитанные звездным светом, дни омывались ливнями, и сады наливались мягкой темной землей и ждали урожая. На диком винограде поспевали сладкие ягоды, во время отлива в заводях между камней собирались береговые улитки, а на холмах нередко встречались оленята, спешившие за мамами сквозь заросли папоротника и высоких луговых цветов. В Восточной Каденции наступила пора, славная своей щедростью и покоем. Пора и труда, и отдыха. Однако Сидра никогда не чувствовала такой пустоты, усталости и неуверенности.

Это лето было другим, будто между летним солнцестоянием и осенним равноденствием просочилась новая интерлюдия. Но, возможно, так казалось лишь из-за того, что все изменилось к худшему, и Сидра все еще пыталась приспособиться к новому порядку жизни.

Ей не верилось, что с тех пор, как Адайра уехала на Запад, минуло всего четыре недели. Иногда по утрам Сидре казалось, что она только вчера обнимала подругу в последний раз, а на другой день ей чудилось, будто прошли годы.

Нахлынула волна, и показалось, будто вода ухватила Сидру за ноги холодными когтистыми руками. Вернула девушку к реальности. Вздрогнув, она открыла глаза и прищурилась от солнца. Черные пряди выбились из косы, и с них по рукам струилась соленая вода, а Сидра все прислушивалась к своей интуиции.

Она принялась расшнуровывать мокрые сапоги Хэмиша. Когда она сняла левый, показалась бледная нога – огромная обувь была на вырост. Ничего необычного. Возможно, Сидра ошиблась. Она чуть не бросила свое расследование, но тут набежала еще одна волна, подгоняя ее. Рядом закружилась пена, обломки ракушек, загнутый кончик акульего зуба.

Она сняла правый сапог – толстая кожа с плеском шлепнулась на мелководье.

Сидра застыла.

Вся стопа у Хэмиша была сплошь покрыта фиолетовыми и синими пятнами, напоминавшими по виду свежий синяк. Под ними виднелись прожилки, отсвечивавшие золотом. Казалось, что эта цветная отметина ползла вверх и была близка к тому, чтобы захватить колено. По-видимому, мальчик скрывал недуг от друзей под сапогами и, наверное, страдал им уже давно, раз болезнь зашла так далеко.

Сидра еще не видала такой таинственной болезни и стала вспоминать колдовские недуги, которые ей приходилось исцелять. Они были двух видов: раны, нанесенные заколдованными клинками, и хвори, которые служат расплатой за колдовство. У ткачей, вплетавших тайные чары в тартановые накидки, и у кузнецов, вплавлявших заклятия в сталь. У рыбаков, вязавших сети с заговорами, и у сапожников, мастеривших обувь из кожи и снов. На Востоке колдовство в ремесле приводило к мучительным последствиям, и у Сидры имелось множество настоев для облегчения симптомов.

Но нога Хэмиша? Девушка терялась в догадках, откуда могла взяться эта хворь. Никакой раны не было, значит, изменение цвета произошло не от удара клинком. Да и у колдовавших ремесленников она таких симптомов не видела. Даже у Джека, когда он пел для духов.

«Почему же ты не пришел ко мне? – хотелось ей сквозь слезы спросить у мальчишки. – Зачем скрывал?»

Сидра заслышала крики в отдалении. Шел отец Хэмиша. Она не знала, рассказал ли паренек о своем таинственном недуге родителям, но, скорее всего, нет. Если бы они знали, наверняка привели бы его к Сидре за исцелением.

Она поспешила зашнуровать сапоги, спрятав пятна на коже. Этот разговор нужно отложить на потом, ведь горе вот-вот завладеет сердцами родителей мальчика и испортит этот теплый солнечный день.

Волны с шепотом отступили. На севере начали собираться тучи. Ветер переменился, вдруг похолодало, а в вышине каркнул ворон.

Сидра не отходила от Хэмиша. Она не знала, что за хворь поразила мальчика, проникнув ему под кожу и заразив кровь, утянув его под воду и утопив.

Единственное, что было известно, – ничего подобного она прежде не видала.

* * *

В нескольких километрах от побережья Торин стоял под тем же самым солнцем и темно-синим небом, глядя на южный сад. Было душно, тянуло гнилью. Ему приходилось вдыхать этот воздух: влажная почва, дерево с каплями сока, испорченные фрукты. Он не хотел признаваться в том, что видит перед собой, даже ощутив этот запах.

– Когда ты заметила? – спросил он, не отводя взгляда от яблонь и сочащейся из лопнувших стволов смолы. Она была густой, фиолетовой и блестела на солнце, будто в вязкой сердцевине плавали крошечные золотые чешуйки.

Крофтерше Роудине было почти восемьдесят. Она стояла рядом с Торином, едва доходя ему до плеча, и хмурилась от солнца. На первый взгляд казалось, что заболевший сад ее не заботит. Но Торин заметил, как она поплотнее завернулась в тартановую накидку, словно хотела спрятаться под заколдованной материей.

– Две недели назад, лэрд, – ответила Роудина. – Сначала я решила, что это пустяки. Всего одно дерево. Но потом заболели другие растения в этом ряду. Боюсь, что скоро хворь весь сад охватит, и урожай пропадет.

Торин перевел взгляд на землю. Трава была усыпана мелкими неспелыми яблоками. Плоды, не дозрев, падали с больных деревьев, и было видно, что мякоть у них рыхлая. Некоторые уже распадались, обнажая кишащую червями сердцевину.

Он едва не пнул одно из валявшихся яблок, но остановился.

– Ты трогала фрукты, Роудина? Или деревья?

– Конечно, нет, лэрд.

– Кто-то еще бывал в саду?

– Поденщик, – ответила Роудина. – Он-то первым и заметил порчу.

– И кто же это?

– Хэмиш Бриндл.

Торин замолчал, пытаясь припомнить. Имена ему никогда не давались, хотя лица он запоминал хорошо. Настоящее бедствие для капитана стражи, а ныне – лэрда. Он всегда восхищался Сидрой, которая извлекала имена из памяти словно по волшебству. Она уже не единожды выручала его из неловкой ситуации. Торин грешил на навалившиеся в последний месяц переживания.

– Долговязый паренек с каштановыми вихрами и бровями-гусеничками, – подсказала Роудина, догадавшись, что он в затруднении. – Ему четырнадцать, он не болтун, но очень смышленый. И работяга. Никогда не жалуется, когда я ему что-нибудь поручаю.

Торин кивнул, сообразив, почему имя казалось ему таким знакомым. Хэмиш Бриндл был младшим сыном Джеймса и Тристы, крофтера и учительницы. Мальчик недавно пожелал вступить в Восточную Стражу. Хотя несколько недель назад Торину пришлось отказаться от звания капитана Стражи, уступив его Ивейн, своей заместительнице, он не мог удержаться и не лезть в военные дела. К счастью, терпеливая Ивейн позволяла ему приходить, когда угодно: завтракать в казарме, следить за строевой подготовкой на плацу и оценивать новобранцев, будто он по-прежнему один из стражников, а не новый лэрд, который пытается привыкнуть к своей роли. А ведь Адайра в свое время, кажется, вжилась в эту роль так естественно!

Но Торин всегда с трудом отпускал. Должности, которые ему подходили. Места, к которым привык. Людей, которых любил.

– Сегодня утром Хэмиш был здесь? – спросил Торин.

Он не мог не заметить холодка, тронувшего его плечи, будто на него натянули саван. Взглянув на сад, Торин с трудом сдержал дрожь.

– Он отпросился утром порыбачить с друзьями, – сказала Роудина. – Почему ты спрашиваешь, лэрд? Тебе нужно поговорить с ним?

– Думаю, надо бы. – Торин осторожно повел Роудину подальше от деревьев. Гнилостный запах преследовал их до самого огорода. – Хочу попросить его оградить сад веревкой. А пока не трогай ни деревья, ни плоды. Пока я не разузнаю об этой порче побольше.

– А как же урожай, лэрд? – спросила Роудина, останавливаясь у ржавой садовой калитки. Одна из ее кошек – Торин даже знать не хотел, сколько их у женщины, – вспрыгнула на каменную ограду, мяукая, и потерлась о руку хозяйки.

Торин задумался, но выдержал настойчивый взгляд женщины. Она верила, что урожай можно спасти, но Торин чувствовал, что тут все не так просто. С тех пор как Джек с Адайрой стали играть для духов воды, земли и ветра и общаться с ними, Торин больше узнал о духах острова. Например, об их иерархии. О том, что они могут и чего не могут. Какой страх они питают перед своим владыкой, Бэйном Губителем, повелителем северного ветра. Похоже, что в царстве духов было не все ладно. Он не удивится, если порча поразит все деревья. «Такой хвори я прежде не видывал», – подумал Торин, ероша рукой волосы. А ведь он почти двадцать семь лет бороздил восточную часть острова.

– Постарайся не тревожиться об урожае, – сказал Торин, улыбнувшись одними губами. – Я скоро вернусь, проверить надежно ли огорожен сад.

Роудина кивнула, но нахмурилась, глядя, как он садится в седло. Возможно, она, как и Торин, чувствовала, как безнадежна судьба деревьев, которые были старше их обоих. Их корни разветвлялись и уходили в самую глубь Каденции, в неведомую заколдованную обитель, которую Торин видел только в своих грезах.

Бессмертные были скрытны и непостоянны, отзывались только на музыку барда и, насколько известно Торину, Джек с Адайрой были единственными из ныне живущих Тамерлейнов, которым они явились. Однако немало Тамерлейнов поклонялись земле и воде, ветру и огню. В отличие от суеверной Сидры, Торин редко отправлял обряды. Но несмотря на недостаток славословия, он был воспитан, зная о духах все. Его отец, Грэм, каждый вечер кормил его рассказами о духах, словно хлебом, и Торину было известно о балансе смертных и духов на острове Каденция, о том, как два мира влияют друг на друга.

По дороге на крофт Бриндлов он размышлял, что можно сделать. Назревала обычная послеполуденная гроза, и в тени посвежело, когда Торин заметил впереди женщину с ребенком, которые шли по дороге. Он сразу понял, что это мать Джека, Мирин, с младшей дочерью Фрей. Торин натянул поводья.

– Мой капит… лэрд, – кивнула ему Мирин.

Торин уже привык к такому обращению. Когда его старый титул на полуслове заменяли новым. Он гадал, приживется ли когда-нибудь новый титул, или для клана он навсегда останется капитаном.

– Мирин, милая Фрей, – приветствовал он и заметил в руках у Мирин пирог. – Похоже, вы на праздник собрались?

– Нет, не на праздник, – печально ответила ткачиха. – Вижу, ты не слыхал вестей, принесенных ветром?

У Торина сжалось в груди. Обычно он прислушивался к ветру на случай, если его позовет Сидра или отец. Но сегодня ему было не до этого.

– Что стряслось?

Мирин взглянула на Фрей. Глаза у девчушки были большими и печальными, и она опустила взгляд, словно не хотела видеть, какое впечатление произведут на него эти вести.

– Что случилось, Мирин? – спросил Торин.

Конь почувствовал его тревогу и сошел с дороги, растоптав куст маргариток у обочины.

– В море утонул мальчик.

– Что за мальчик?

– Младший сын Тристы, Хэмиш.

Торин не сразу поверил своим ушам. А потом ему будто всадили в сердце нож. Он не мог вымолвить ни слова и, пришпорив коня, проскакал до самого крофта Бриндлов галопом.

Когда он добрался до места, его светлые волосы растрепались, а зашнурованные до колен сапоги и тартановую накидку забрызгала грязь. На крофте уже собралась толпа. Дорожка к огороду была уставлена фургонами, лошадьми и посохами. Двери были распахнуты, а изнутри доносились горестные возгласы.

Торин спешился и привязал коня к вязу, но не торопился выходить из-под сени дерева, охваченный сомнениями. Он взглянул на свои руки, на загрубевшие ладони, покрытые шрамами. На указательном пальце сидел перстень с печатью Тамерлейнов. На золоте был выгравирован затейливый символ клана: олень с двенадцатиконечными рогами прыгал через обруч из можжевельника. Иногда Торину нужно было взглянуть на перстень, почувствовать, как тот врезается в палец, когда мужчина сгибает его, чтобы напомнить себе, что все вокруг не страшный сон.

За пять недель этот перстень носили три разных лэрда. Аластер. Адайра. И вот теперь Торин.

Аластер, который покоится в могиле. Адайра, которая ныне живет с Брекканами. И Торин, который никогда не желал обременять себя ни титулом лэрда, ни его грозной властью. Тем не менее перстень оказался у него на пальце, как проклятие.

Торин сжал руку в кулак, глядя, как украшение сверкнуло в свете молний.

Нет, это не сон.

Накрапывал дождь. Торин закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Он попробовал распутать клубок своих мыслей: загадка пораженного порчей сада, парнишка, который там работал, а теперь утонул, и разбитые горем родители. Что сказать им, когда он войдет в дом? Что сделать, чтобы облегчить их боль?

Если кто-то считал, что должность капитана стражи подготовила его к исполнению обязанностей лэрда, этот кто-то ошибался. Потому что Торин теперь понял, что отдача приказаний, выполнение правил и поиск решений не подготовили его к тому, что придется выступать от имени народа, а значит, взвалить на свои плечи все их мечты, надежды, страхи, заботы и горе.

«Ади», – подумал он, ощутив острую боль в груди.

Торин нечасто позволял себе вспоминать о ней, потому что неизменно начинал думать о самом плохом. Он представлял, что в западных землях Адайру заковали в цепи. Воображал, что она больна и что ее истязают. Или что она мертва и лежит в сырой земле Запада. А может, счастлива рядом с кровными родителями в родном клане и думать забыла о другой родне и друзьях на Востоке.

«Серьезно, Торин?»

Он представлял, как она стоит рядом – с заплетенными в косы волосами, в забрызганном грязью платье, со скрещенными на груди руками и веселой насмешкой в голосе, готовая съязвить насчет его пессимизма. Адайра была его кузиной, а он считал ее младшей сестрой, о которой всегда мечтал, но которой у него никогда не было. Торин почти физически ощущал ее присутствие, потому что она всегда была рядом: и в радости, и в беде. С тех самых пор, как детьми они, не зная страха, играли в догонялки в зарослях вереска, купались в море, лазили по пещерам. А когда повзрослели – вместе переживали разочарования, свадьбы, рождения и смерти.

Адайра всегда была рядом. И Торин усмехнулся, пожурив сам себя. Ему следовало бы знать. От всех женщин в его жизни остались лишь воспоминания, будто он был обречен терять их. Маму. Первую жену, Донеллу. Мэйзи – на несколько дней в середине лета, пока они не забрали ее с Запада. И вот теперь – Адайру.

«Мне кажется, если я умру, ты почувствуешь это», – сказала она.

– Думаешь? – с горечью отозвался Торин, и ее образ растворился. – Тогда почему ты мне не пишешь?

Налетел ветер, смахнув волосы с его лба. Рядом никого не было, только дождь шелестел по ветвям у него над головой. Торин открыл глаза, вспомнив, где он и что нужно делать.

Он прошел через сад и переступил порог дома.

Его глаза не сразу привыкли к освещению внутри, но вскоре Торин увидел, что все собрались в гостиной. Он увидел еду, которую принесли семье покойного: корзины с пресными лепешками, горшки с маслом и сыром, блюда с жареными кусками мяса и картофелем, травами, медом и ягодами и чайник горячего чая. За открытой дверью он увидел тело Хэмиша, лежавшее на постели, будто мальчик просто заснул.

– Мой лэрд! – приветствовал его Джеймс Бриндл, выходя из толпы скорбящих.

Торин протянул руку, но передумал и обнял Джеймса.

– Спасибо, что пришел, – сказал Джеймс позже, отступив назад, чтобы встретиться взглядом с Торином. Глаза крофтера покраснели от слез, кожа приобрела землистый оттенок. Плечи поникли, будто на них легла тяжелая ноша.

– Мне очень жаль, – прошептал Торин. – Если вам с Тристой что-нибудь понадобится… дай мне знать.

Он не мог поверить, что клан снова потерял ребенка. Торин, казалось, только что разгадал страшную тайну девочек, пропадавших без следа: Морэй Бреккан, наследник клана Западной Каденции, признался в похищениях и теперь отбывал наказание в темнице Тамерлейнов. Всех девочек благополучно вернули родным, но Хэмиша Торин вернуть не мог.

Джеймс кивнул, с неожиданной силой сжав руку Торина.

– Ты должен кое-что увидеть, лэрд. Это тут, иди за мной. Сидра… Сидра тоже здесь.

При звуке ее имени напряжение отпустило Торина, и он пошел за Джеймсом в маленькую спаленку.

Мужчина быстро огляделся: каменные стены, пахнувшие сыростью, узкое окно с запертыми ставнями, которые задребезжали, когда началась гроза, множество горящих свечей, оплывавших воском на деревянный стол. Хэмиш, облаченный в самую лучшую свою одежду и лежавший на кровати со скрещенными на груди руками. Триста, сидевшая рядом с ним и утиравшая глаза клетчатой шалью. Опечаленная Сидра, стоявшая тут же. Подол ее платья был облеплен песком.

Джеймс закрыл дверь, и в комнате с телом мальчика остались только они вчетвером. Торин взглянул на Сидру.

– Нужно, чтобы ты кое-что увидел, Торин, – сказала она, и его сердце учащенно забилось.

– Показывайте.

Сидра подошла к кровати. Она что-то прошептала Тристе, и та встала, закрывшись шалью, приглушая рыдания. Джеймс обнял жену за плечи, и они посторонились, чтобы Торину было видно, как Сидра снимает правый сапог с ноги Хэмиша.

Меньше всего Торин ожидал увидеть ногу, напомнившую ему о порче в саду. Тот же цвет, те же завораживающие золотистые переливы.

– Не знаю, что это за хворь, – сказала Сидра. Она говорила тихо, но кусала губу, поэтому Торин понял, что она нервничает. – Джеймс и Триста и не подозревали, поэтому неизвестно, как давно Хэмиш заболел и что стало причиной. На коже нет ни раны, ни повреждений. Не знаю, что это и как называется.

У Торина была догадка. В груди забурлил панический страх, подступавший к горлу, заставлявший зубы стучать. Но он подавил его. Три раза глубоко вдохнул. Выдохнул через рот. Спокойствие. Он должен сохранять спокойствие и быть уверен в своих догадках, прежде чем пускать подобные заявления по ветру, сея в клане страх и тревогу.

– Мне очень жаль, – сказал Торин, оборачиваясь к Джеймсу и Тристе. – И жаль, что такая участь постигла вас и вашего сына. У меня пока нет ответов, но я надеюсь, что скоро получу их.

Джеймс склонил голову, а Триста продолжила плакать, уткнувшись ему в плечо.

Торин взглянул на Сидру, и она будто прочитала его мысли. Кивнула мужу, а потом начала зашнуровывать сапог Хэмиша, пряча покрытую пятнами кожу.

* * *

С тех пор, как Торин стал лэрдом, Сидра усвоила: если нужно переговорить с мужем наедине, придется ждать ночи и перешептываться в спальне, нередко над спящей дочерью, не желавшей спать отдельно.

Сидра сидела за столом, записывая все, что видела за день, в свою лекарскую тетрадь. Скрипя пером по пергаменту, она страницу за страницей по памяти заполняла подробным описанием ноги Хэмиша. Цвет, запах, плотность ткани, вес. Она не знала, пригодится ли это, ведь знания были получены в ходе посмертного осмотра, и остановилась, заметив, что у нее дрожит рука.

День был длинным, отнял у нее все силы. Сидра слушала, как в кровати Торин читает Мэйзи сказку.

Им втроем следовало бы жить в замке. Они должны были занимать предназначенную для лэрда половину с просторными покоями, стенами, увешенными гобеленами. С разделенными перегородками окнами, преломляющими лучи света на многоугольники. Со слугами, которые позаботятся о разведении огня, свежем белье и чистоте. Но этот маленький крофт на холме был их домом, и никто из них не хотел отсюда уезжать, хотя титул лэрда прилип к ним, как паутина.

Подняв глаза от работы, Сидра поймала отражение Торина и Мэйзи в покрытом пятнами зеркале на стене перед ней. Она видела, что веки дочери тяжелелели: низкий голос отца постепенно убаюкивал девочку.

Мэйзи только что исполнилось шесть. Трудно поверить, что прошло столько лет с тех пор, как Сидра впервые взяла ее на руки, и женщина часто вспоминала, какой была ее жизнь до встречи с Торином и Мэйзи. Сидра была юной девушкой с беспокойной душой, целительницей, постигавшей ремесло своей бабушки. Она ухаживала за овцами и отцовским огородом и была уверена, что ее жизнь предсказуема, уже расписана для нее, хотя сама жаждала чего-то иного. Это что-то и привело ее сюда, к происходившему сейчас.

Мэйзи засопела, и Торин закрыл книгу.

– Перенести ее к себе? – спросил он, не вынимая руки из-под спящей дочки.

Он указал на кроватку в углу. Вот уже несколько дней они пытались уговорить Мэйзи спать в собственной постели, но безуспешно. Ей нужно было втиснуться между ними, и поначалу Сидру успокаивало, что и Мэйзи, и Торин спят с ней рядом. Но в лунном свете она нередко ловила на себе взгляд Торина, смотревшего на нее поверх спящей Мэйзи.

Тогда им приходилось что-то придумывать, спешить воспользоваться случаем в темном углу, в пыльной кладовой или даже на кухонном столе, пока Мэйзи спала.

– Нет, пусть поспит сегодня с нами, – ответила Сидра.

То и дело она думала о Джеймсе с Тристой, о том, как, должно быть, ныли их руки этой ночью. Не так давно она ощутила отголоски этой боли и не могла не задержать взгляд на Мэйзи, прежде чем закрыть чернильницу пробкой и отложить перо.

Несколько минут Сидра перечитывала свои записи. Она вдруг заметила, как тихо стало в комнате – даже ветер не шумел за стеной. Тишина была зловещей, будто перед страшной грозой, и Сидра развернулась на стуле, чтобы посмотреть, уснул ли Торин. Он не спал, нахмурившись глядя в темноту. Казалось, он где-то далеко, погруженный в свои тревожные мысли.

– Ты хотел со мной поговорить, – сказала Сидра как можно тише, чтобы не разбудить Мэйзи. – Про Хэмиша.

Торин встрепенулся.

– Да. Не хотел, чтобы его родители слышали, что я скажу.

Вздрогнув, Сидра встала.

– Что же это?

– Сначала ляг. Ты слишком далеко.

Несмотря на гнетущий ее страх, Сидра улыбнулась. Она начала одну за одной задувать свечи, пока не осталась только самая тусклая, освещавшая путь до ее половины кровати.

Она скользнула под одеяло и повернулась к Торину, их дочь мирно спала между ними.

Некоторое время Торин молчал. Он перебирал волосы Мэйзи, словно ему нужно было прикоснуться к чему-то мягкому, осязаемому. Но потом рассказал о саде, пораженном порчей. О сочащейся переливчатой смоле. О гнилых недозрелых плодах – плодах, упавших с деревьев, за которыми ухаживал Хэмиш.

Сердце у Сидры заколотилось.

– Он заразился порчей от деревьев, от духов, – с трудом проговорила она.

Торин встретил ее взгляд. Глаза у него покраснели. Его бороду тронула седина, несколько седых прядей было и на голове. В этот миг он казался старым и печальным, и Сидра взяла мужа за руку.

– Да, – прошептал Торин, – я тоже так думаю.

– Как ты считаешь, это связано с музыкой Джека?

Торин задумался. Сидра почти читала его мысли.

Когда Торин стал лэрдом, Джек поведал им обоим, что Лорна Тамерлейн в свое время каждый год играла для духов моря и земли. Она возносила им хвалу, и Восток процветал, а раз теперь Джек стал бардом клана, он продолжит ее традицию. Лэрд и бард хранили эту тайну из уважения к бессмертным, но утаить ее от Сидры было бы невозможно, потому что она уже заподозрила, что Джек поет духам. После этого ему всякий раз становилось нехорошо.

– Он пел духам земли и моря месяц назад, когда они с Адайрой искали девочек.

– А еще он играл ветру, из-за чего несколько дней свирепствовала буря.

Торин поморщился.

– Так, может, мы чем-то не угодили северному ветру?

– Может быть, – ответила Сидра. – Но я хочу сама взглянуть на сад.

– По-твоему, ты найдешь там ответы, Сид?

Девушка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но задумалась. Ей пока не хотелось давать никаких надежд. Пока она сама лишь нащупывала, в чем дело.

– Не знаю, Торин. Но мне начинает казаться, что порча – симптом чего-то куда более тревожного, и только духи пораженных деревьев знают ответ. А значит…

Торин вздохнул и, откинув голову, уставился в потолок.

– Нужно, чтобы Джек снова спел для духов земли.