Пара дней спустя

Олеся

— Ну как он? — мой голос дрожит.

Едва сдерживаю слёзы.

Сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют.

Тишина в трубке кажется бесконечной. Я почти физически ощущаю, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

— Без изменений, — наконец отвечает Эстель, и её шёпот режет слух отсутствием надежд. — Врачи говорят, что это психологическое.

Резко втягиваю воздух, будто меня ударили в грудь.

— Он уже третий день не приходит в себя! — выкрикиваю, не в силах сдержать нарастающую панику. Слова рвутся наружу, словно пытаясь пробить стену ужасной реальности. — Как такое возможно? Он же был в сознании, разговаривал…

— Он жив, Лесь. И это главное, — повторяет Эстель, будто заучившую мантру, которую сама не до конца верит. Повторяет это изо для в день, словно это может хоть кого-то успокоить. — Его сердце бьётся. Мозг вполне себе активен. Просто… не в сознании.

В горле встаёт ком.

— Рано мы ему сказали. Рано… — шепчу, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы.

— Мы же ещё сутки выждали, — тихо тянет Эстель. — Врач говорил, что нужно было сразу всё сказать. Может, если бы…

— Да… но надо было еще! Еще немного потянуть!

Мысленно даю себе подзатыльник! Это из-за меня! Это я решилась сказать про Машу так рано!

Это я во всем виновата!

Не зря Ольга на меня кричала после того, как Максим отключился.

Заслужила!

— Лесь, — мягко прерывает меня Эстель, и в её голосе слышится усталость, смешанная с попыткой сохранить спокойствие. — Всё будет хорошо. После травмы головы такое бывает. Не очень хорошо, но бывает.

Опускаюсь на край стула, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— А вдруг мы что-то сломали? — шепчу, боясь даже произнести это вслух. — В нём. В его психике. Что, если это необратимо?

— У Максима? Не думаю, — отвечает Эстель, но в её голосе нет прежней уверенности. — Просто психика тоже штука серьёзная. Мама рассказывала, как он был привязан к своей сестре. Один раз потерять её было ударом по психике, а второй… — она затихает, и я чувствую, как её слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири.

Молчание. Я слышу её дыхание. Неровное, прерывистое.

Мы обе знаем, что это не просто удар по его психики, а разрушение всего, что он строил годами после смерти Маши. Все труды за эти годы обрушились из-за меня.

Из-за аварии, из-за моего эгоизма.

Я… прав был Максим. Всегда и во всем виновата я.

— Папа уже договорился с каким-то крутым врачом, — продолжает Эстель, словно пытаясь вдохнуть в нас обе надежду. — Как придёт в себя, его отправят к этому психологу. Лучшему в стране.

Киваю, хотя она не может этого видеть.

Киваю, потому что это единственное, что я могу сделать.

— А вдруг память вернётся? — спрашиваю, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — Вдруг он вспомнит всё? И станет прежним? Ну вдруг все же сможет вернуть себе себя, который уже смирился с потерей Маши?

— Врачи говорят, что должна вернуться по сути, — отвечает девушка. — Но я даже не знаю к добру это или нет.

— Хорошо, — выдыхаю, вставая и подходя к столу. Руки дрожат, когда беру стакан, наливаю воду. — Хорошо.

Ставлю стакан на стол, достаю из ящика горсть таблеток. Воротник мне уже сняли, но голова раскалывается так, что кажется, будто череп вот-вот треснет. Боль такая, словно тупой, пульсирующий молот бьет в висках.

Обезболивающие.

Успокоительные.

Всё, что помогает хоть немного удержаться на плаву.

Эти два дня дома я словно не в своём теле. Всё вокруг размыто, звуки приглушены, а мысли хаотичные и рваные.

Я то и дело ловлю себя на том, что стою у окна, глядя на улицу, но не вижу ничего. Перед глазами лишь образ Максима. Бледного, неподвижного, с закрытыми глазами.

— Я позвоню, если что-то изменится, — говорит Эстель.

— Да, конечно, — отвечаю, но слова звучат отстраненно, будто не мои. — Держи меня в курсе, — прошу так, словно бы она этого и не делает все эти дни.

— Ты сама-то как? — тихо спрашивает Эстель. В её голосе слышится забота, от которой на мгновение сжимается сердце.

Видно, что она не просто бросает фразу из вежливости. Она действительно чувствует, что за моей сдержанной «нормально» скрывается куда больше.

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Делаю паузу и глотаю таблетки, вспомнив о том, что собиралась сделать еще минуту назад. — Медленно иду на поправку. Но иду. Это уже что-то, правда?

Она молчит секунду, словно взвешивая мои слова, а потом осторожно продолжает:

— Твои ещё не приехали?

Я невольно улыбаюсь, и на душе становится теплее.

— Должны через четыре дня, — произношу это и в мыслях возникаю фотографии, которые муж, свекровь или сама дочь. присылает почти каждый день.

Иля в широкополой шляпе на фоне старинного замка. Иля, восторженно разглядывающая морских разводные мосты. Иля, уплетающая мороженое с таким счастливым лицом, что сердце замирает.

— Она там с моей свекровью во всю отдыхает, — радостно делюсь. — Они уже столько всего посмотрели! Андрей иногда присоединяется, но в основном с Илей бабушка. Говорит, что им очень весело и круто.

— Может, заеду сегодня к тебе? — предлагает сестра Максима. — Привезу что-нибудь, если нужно.

Хочу отказаться привычно, по инерции, но вдруг осознаю, как сильно мне хочется увидеть её, услышать её голос не через телефон, а рядом, почувствовать это живое, тёплое присутствие.

— Приезжай, — говорю я не колеблясь. — Просто чай выпьем. А в остальном… гномы за мной присматривают. Приезжают вечерами, тащат пакеты с продуктами, расспрашивают, как самочувствие. Свекор вчера заезжал. Целый час сидел, рассказывал какие-то байки из молодости, пока я пыталась не заснуть. В общем, всё хорошо. Правда хорошо. Ничего не нужно. Просто приезжай поболтать.

— Ничего не нужно? — все же уточняет. — Может, что-то особенное?

Ззадумываюсь. В принципе, всё есть.

— Нет, спасибо. Если что-то понадобится — есть доставка. Или могу Ляйсан попросить. Или… на крайний случай скажу тебе.

— Почему на крайний? — в её голосе звучит искреннее недоумение.

Вздыхаю. Мне хочется объяснить, чтобы она не чувствовала себя обделённой, не думала, что я отталкиваю её заботу.

— Потому что я всё понимаю, Эстель, — заговариваю со вздохом. — Вы с Альбертом и так двадцать четыре на семь с Максимом в больнице. У вас свои дети, свои тревоги… Я не хочу добавлять вам ещё и свои.

— Ну, они сейчас с моими свекрами. Так что всё в порядке. Получают диатез, становятся баловниками-манипуляторами. В общем, ведут себя как самые обычные дети, — бросает, хохотнув.

— Хорошо, буду ждать тебя вечером на чай, — делаю паузу и добавляю с лёгкой усмешкой: — Возьмёшь чего-нибудь сладенького из вашей пекарни? Я от нервов сейчас одно сладкое только и ем! От другого тошнит. А твою выпечку я просто обожаю!

— Ладно! Буду! — её голос звучит бодро, почти радостно. — Наберу, как поеду к тебе.

Отключаю звонок с Эстель и медленно бреду в спальню. Ноги будто налиты свинцом. Даже несколько шагов даются с трудом. Врачи предупреждали, что так может быть от лекарств, но признаться честно не думала, что может быть так плохо.

Врачи настаивают на том, что нужен покой. И вот уже который день я живу в этом странном, замедленном ритме. Почти сутками лежу, то погружаясь в дремоту, то пытаясь отвлечься. Слушаю аудиокниги. Правла мысли постоянно ускользают, фразы сливаются в монотонный гул. Приходится иногда переслушивать один и тот же фрагмент заново. Включаю сериалы. Яркие картинки мелькают на экране, но я едва улавливаю сюжет. Благо фильмы не пересматриваю. Просто нужно чем-то заполнить эту тягучую пустоту, пока ни мужа, ни дочери дома нет. Да и чтобы без конца не думать о Максиме.

За эти три дня я успела прочувствовать всю горечь вынужденного безделья. Раньше я не представляла, что можно так остро ощущать одиночество. Появилась какая-та апатия. Даже еду почти не готовлю. Заказываю доставку или прошу домоправительницу.

Каждый раз, когда она приносит тарелки с аккуратно разложенными блюдами, я чувствую неловкость. Благодарю ее, но внутри колет стыд. Я ведь могла бы и сама. Но тело не слушается, а голова кружится от малейших усилий. Да и желания нет.

Время до прихода Эстель тянется, как резиновое. Я то засыпаю на полчаса, то просыпаюсь от какого-то шороха, то снова включаю сериал, чтобы хоть как-то отвлечься. Несколько раз звонит Андрей. Его голос звучит осторожно, будто он боится сказать что-то не то. Мы разговариваем о мелочах — о погоде, о том, что как идет его работа, о Иле.

В этих разговорах нет больше напряжения и обид.

Мы помирились. По-настоящему помирились в тот страшный день, когда Максим узнал о смерти сестры.

Помню, как всё случилось. Максима увезли из палаты в реанимацию почти сразу. Врачи метались, аппаратура пищала, а я стояла в коридоре, прижимая ладони к губам, чтобы не закричать от понимая, что это я с ним сделаоа.

На следующий день мы собрались все вместе — родственники Максима и врачи. Обсуждали, решали, планировали. И тогда я поняла, что мне нужно домой, чтобы не принять больше Максиму боль. Врачи согласились, а Ольга и подавно…

Я сразу же позвонила мужу и он прислал за мной машину. А дома меня ждал сюрприз. На столе — букет белых лилий от мужа. Рядом коробка с моими любимыми духами, ещё одна с шёлковым платком, третья с комплектом домашней одежды, которую я давно хотела.

Это извиняющиеся подарки, как сказал мой муж. Он извинялся за то, что думал, что я могу уйти от него и сойтись с Максимом. Извинялся, что допустил мысли за которые сейчас ему стыдно.

Звонок от Эстель вырывает меня из воспоминаний. Смотрю на часы. До её приезда еще час. Решаю привести себя в порядок.

Медленно иду в душ, включаю тёплую воду, закрываю глаза. Струи бьют по спине, и на мгновение кажется, что это не вода, а чьи-то мягкие ладони, которые пытаются снять напряжение.

Вытираюсь, надеваю уютный халат и бреду в гардеробную. Перебираю вещи. Хочется выглядеть хотя бы немного живой, а не тенью, которая бродит по дому.

На кухне выбираю чай. Долго стою перед полкой, разглядывая упаковки: зелёный с жасмином, чёрный с бергамотом, травяной с мятой. В итоге беру свой любимый, с кусочками сухофруктов и цветочным ароматом. Ставлю чайник, раскладываю на столе чашки, блюдца, ложечки.

Всё это кажется таким обыденным, но именно эти мелочи вдруг дарят ощущение порядка, будто я снова могу контролировать хоть что-то в этой жизни.

К приезду Эстель всё готово. Стол накрыт, в вазочке печенье, в чайнике ароматный напиток.

Кажется, что все идеально и ничего не может испортить мой день.

Но впереди меня ждёт сюрприз. И я вовсе не про свои любимые фруктовые корзинки, которые Эстель привезла к чаю.

Поначалу мы усаживаемся за стол, и я ни о чём не подозреваю. Аромат чая разливается по кухне, создавая иллюзию обычного, почти уютного вечера.

Эстель улыбается, но в её взгляде какая-то странная скрытность. Ловлю себя на том, что невольно всматриваюсь в её лицо, пытаясь разгадать, что скрывается за этой нарочитой беззаботностью.

— Как ты думаешь, — начинает она, помешивая чай, — стоит ли перекрасить нашу кухню в бежевый? Мама хочет обновить интерьер, а я сомневаюсь…

Удивлённо поднимаю глаза. Вопрос настолько далёк от всего, что сейчас занимает мои мысли, что на секунду теряюсь.

— Ну… бежевый — это нейтрально, — бормочу, пытаясь сосредоточиться. — Но, может, лучше тёплый серый? Он сейчас в тренде…

Она кивает, но я вижу, что ей не до кухни. Её пальцы нервно постукивают по краю чашки, а взгляд то и дело ускользает куда-то в сторону.

Стараюсь отогнать тревожные мысли.

Если бы с Максимом что-то случилось, меня бы уже предупредили.

Наверняка.

Но внутренний голос, тихий и настойчивый, шепчет, что что-то не так.

Мы говорим о пустяках. О погоде, о новых кафе в городе, о том, как Иля научилась кататься на велосипеде. Но с каждой минутой напряжение растёт, словно воздух перед грозой.

Я больше не могу притворяться.

— Эстель, — наконец произношу, глядя ей прямо в глаза. — Что происходит?

Она вздрагивает, будто я застала её врасплох.

— В каком смысле? — переспрашивает, но голос звучит неестественно ровно.

— Что с Максимом? — мой голос дрожит. — Он очнулся? Он всё вспомнил?

Она медлит. Всего секунда, но она кажется вечностью.

— Ага… — наконец выдыхает она.

— Почему ты сразу не сказала?! — я почти кричу, но тут же беру себя в руки. — Что случилось? Почему тогда у тебя такая реакция?

Эстель опускает глаза, и в этот момент я понимаю всё плохо.

— Ему хуже, Лесь… — её голос звучит глухо. — Он частично вспомнил, но… в общем, завтра утром ему должны провести операцию. Оказалось, что у него там что-то с мозгом… Будут оперировать.

Мир вокруг будто замирает. Чашка в моих руках дрожит, и чай проливается на скатерть, но я даже не замечаю этого.

— Это из-за меня? Из-за аварии? — шепчу, чувствуя, как горло сжимается от страха.

— Нет, — она быстро поднимает голову, смотрит твёрдо. — Там болячка. Врач сыпал умными словами, но авария спровоцировала её… Но ты не виновата! Она могла активироваться и от другой травмы.

— Операция серьёзная? — мой голос звучит отстранённо, будто это не я спрашиваю.

— Ага… — она сглатывает. — Труднодоступное место. Есть риск… Но без неё шансы на счастливую жизнь маловаты.

В груди что-то рвётся, но я заставляю себя дышать. Глубоко, медленно.

— Божечки! — выдыхаю. — Я могу приехать? Тоже быть рядом, когда будет операция? Поддержать?

— Максим ещё не подписал документы на операцию, — говорит она, и в её голосе слышится отчаяние. — Папа хотел сам подписать, но нельзя, если пациент в сознании.

— Почему он не подписал? — я чувствую, как внутри нарастает паника.

— Потому что… — Эстель делает паузу, будто собираясь с силами. — Он сказал, что подпишет только после разговора с тобой. И поэтому… да. Приезжай завтра. Поговорите, и пусть ему делают операцию. Чем больше тянуть — тем меньше шансы на удачный исход. Я не знала, как тебе сказать об этом, потому что знаю, что ты винишь во всем себя, но ты не виновата, Лесь!

Время будто останавливается.

Я смотрю на неё, и в голове мелькают тысячи мыслей.

Что он хочет мне сказать?

Почему именно сейчас?

Что, если я не смогу найти нужные слова?

Почему он не соглашается на операцию без встречи со мной?

Что такого он вспомнил?

— Поехали сейчас! — резко встаю, едва не опрокинув стул. — Прямо сейчас!

И плевать, что будет!