Ну хоть последнее слово в жизни сказал хорошее.

В тот же миг моя очередь прошила его сверху вниз от шеи до пупка. Он рухнул так, как будто получил подсечку по ногам, после чего мягко завалился на крыльцо.

И тут же выстрел с другой стороны дома. Звон битого стекла.

На крыльцо в панике вылетел другой полицай. Ему хватило одиночного.

Вообще-то у немецких «машиненпистоле» нет отдельного режима одиночного огня. Но темп стрельбы искусственно снижен. Поэтому быстрое и умелое нажатие на спуск дает одиночный выстрел.

Так я и стрельнул. И предатель, поймав пулю, скрючился в три погибели, свалился с крыльца головой вперед.

Тут гулко хлопнул взрыв-пакет Минюка. В открытой двери полыхнула вспышка.

— Партизаны! — истошно взвизгнул кто-то в глубине дома. — Партизаны, с-сука!..

— Вперед! — зычно крикнул Самсонов. — За Родину! За Сталина!

И сам ринулся вперед, обогнав меня.

Там, где первая группа, уже шла отчаянная обоюдная пальба.

Старлей взбежал на крыльцо, а навстречу ему выскочил ошалелый полицай с трехлинейкой с примкнутым штыком. Чем сразу обозначил преимущество — ему сделать разящий выпад было быстрей, чем Самсонову нажать на спуск… Но не дано.

Выстрел сбоку — из башки изменника хлестнул фонтан кровавых брызг, а самого кинуло вправо, и он по инерции улетел через ограду крыльца в траву.

Это Кузьмич стремительно пришел на помощь с другого фланга. Ему так стрельнуть — что сморкнуться. А пуля трехлинейки — такая балда, от которой череп разносит как фанерную коробку.

А Самсонов первым ворвался в дом, врезал куда-то очередью, вызвав пронзительный предсмертный вопль кого-то невидимого мне. Я вбежал следом в полумрак — в доме было почти темно.

Вот тут как-то странно: провал в памяти. Видно, она, память, в режиме стресса начисто выжгла эпизоды схватки в помещении.

Помню, как вбежал, помню, как Самсонов прикладом ППД жестко вломил кому-то в рыло — и прочерк.

И сразу: сижу над связанным человеком, кто-то светит сверху электрическим фонариком, я пытаюсь распутать чертовски тугие узлы и приговариваю:

— Сейчас, сейчас, брат, погоди чуть-чуть…

И Рекс рядом. Взволнованно дышит, язык чуть не до полу висит.

«Ты как здесь? Я что велел⁈»

«Я с тобой, хозяин. Где ты, там и я».

«Ладно, — я мысленно рассмеялся. — Все в порядке с тобой?»

«Да».

Про себя я уже понял, что в норме — не ранен, даже не царапины.

— Руку, — глухо проговорил связанный. — Руку больно, левую…

Я дергал и тянул узел — и все без толку.

— Дай-ка, — сказал голос надо мной, и свет фонаря изменился.

Это был сержант Минюк. Правой рукой держа фонарь, он левую с ножом НА-40 протянул вниз, зацепил лезвием веревку, не сразу, но распорол ее, а дальше пошло легче. Пленник поднялся, сбрасывая с себя остатки пут.

— Растянул, что ли, руку, — глухим голосом произнес он. — Но вывиха, похоже нет…

Все это происходило в маленькой, похожей на чулан комнатке.

К нам заглянул Самсонов:

— Готово? Быстрей, отходим!

— Пошли, — Минюк приятельски хлопнул меня по плечу. — Ты тоже! Как тебя звать-то?

— Илья… — болезненно протянул спасенный.

Это был парень моих лет, может чуть старше — комсомолец, должно быть.

Рекс зацокал когтями по дощатому полу, спеша на выход. Мы следом.

Пехотинцы перед нами проволокли пленного с заломленными за спину руками. Затопали по крыльцу.

— Ребята, я не стрелял, — плаксивым голосом дребезжал тот. — Вообще, я не хотел… Силой заставили, повязку эту паршивую надели. А то, говорят, отца убьем, мать тоже. Я же к вам хотел! Думаю, вот упьются они до усрачки, я к вам и рвану…

— Заткнись, грязь, — неласково ответил один из красноармейцев. — Кто тебя, паскуду, спрашивает? Пошел!

— Ребяты, скорей! — торопил Кузьмич уже со двора.

— У нас потери есть? — спросил я Минюка.

— Ваш убит, — сказал он. — Этот… Серега.

Ах ты, зараза!

Я совсем не знал Сергея, а все равно так горько стало на душе. Конечно, на войне, как на войне, и впереди еще много таких вечных разлук, но эта первая — и оттого, наверное, стала душевной раной…

В целом же картина такая: внезапность нападения полностью себя оправдала. Три немца и три полицая в минусе, одного взяли «языком». Приговоренных спасли. Правда, не всех. Одного из пленников, комсомольца, эти гады успели застрелить; а второго комсомольца и депутата мы освободили.

Трофеи: три винтовки «Маузер», две «мосинки», пистолет «Вальтер П-38», патроны, немецкая пайковая жратва — все взяли, что смогли. Консервы, галеты, пищевые концентраты, табак… Самсонов особенно настаивал, чтобы искали медикаменты — и ура! Нашлась походная аптечка. Естественно, забрали и ее. Холодное оружие — штык-ножи, тесаки — постарались прихватить и это. Штатные армейские рюкзаки — и они пригодятся. По большей части постарались взгромоздить добычу на освобожденных.

— А этот? — я кивнул на пленного. — Пусть тоже тащит. Что его, порожняком гнать?

Разумно. Возражать не стали.

Полицай же увидел в этом шанс к спасению.

— Ребята, — вновь запричитал он, — да я все, что скажете… Я же к вам хотел! Я же сразу руки поднял, ну вы же видели. Я кое-что и рассказать могу, я же наблюдения вел за немцами!

— Ладно, пусть несет, — распорядился Самсонов. — Потом посмотрим.

И мы в темпе пустились в обратный путь. Не добежали и до конца проулка, как Рекс маякнул:

«Люди справа! Но опасности нет».

Тем не менее, я вскинул автомат.

Уже почти стемнело, на западе дотлевала тонкая алая полоска вечерней зари. Однако, я разглядел движущиеся справа две смутные тени и крикнул:

— Стой! Стрелять буду.

— Свои! Свои! — наперебой заголосили голоса. — Мы к вам.

— Это что еще за явление? — удивился Самсонов.

Разобрались быстро. Два местных молодых парня, услыхав стрельбу в сельсовете, смекнули, что это партизанская акция, подхватились — и к нам.

— Мы давно хотели, да не знали как, — торопливо объясняли они. — А тут вы как раз… Мы сразу к вам. С оружием, конечно, у нас слабовато, одна двустволка на двоих. Зато продукты есть. Хлеб, окорок, картохи малость. Все-таки пригодится.

Я чувствовал, как старший лейтенант колеблется. Жизнь научила его быть сильно недоверчивым. Но люди и продукты отряду нужны как воздух.

— Ладно, пошли, — решился он. — Поможете снаряжение нести. Возьмите по винтовке. И грузы тоже. Зовут вас как?

— Матвей, — сказал один.

— Василий, — второй.

И мы устремились обратным знакомым путем, только почти в потемках.

«Рекс, — позвал я, — ты что-то чуешь в этих ребятах?»

«Ничего плохого. Не боятся, не волнуются. То есть, волнуются, но радостно. Вот собаки в деревне, те в тревоге».

И верно. В горячке боя как-то я не обратил внимания, а теперь услыхал, как местные псы, взбудораженные побоищем, еще долаивают нечто свое.

Вот и лес. Мы нырнули в него, и очутились почти в полной тьме. Ну, здесь вся надежда лишь на Игнатия Кузьмича, нашего «Филимона Купера».

— Ребяты, — сказал он, — идем все за мной, прямо впритык друг к другу. Не дале аршина. Чтобы рукой можно было дотянуться. Здесь уж не до спешки, главное не потеряться. Если кто почуял, что сбился, окликни негромко. Вроде и не должно такого быть, но все ж таки, на всякий случай.

— У меня же фонарь есть, — напомнил Минюк.

— Ну что ж, тоже дело. Елестрический?

— Да.

— Батарейка сядет, должно быть.

— Лес рубят — щепки летят, — философски заметил старлей. — Минюк, дай фонарь Иванову.

Сержант передал фонарь деду, показал, как пользоваться кнопками.

— Ты, Иуда, — сурово сказал Самсонов пленному, — пойдешь за мной. Минюк, а ты прямо за ним.

— Есть.

— А ты смотри: шаг влево, шаг вправо — простишься с жизнью. Понял?

— Товарищ командир, — заныл свое полицай, — я же говорю: это ошибка, я тут ни при чем. Я свой, советский, просто так вышло…

— Молчи, не нервируй. Ну, Игнатий Кузьмич, вперед.

«Рекс, ты здесь?»

«Здесь, хозяин».

Я ощутил, как влажный холодный нос приятно ткнулся в правую ладонь.

И мы пошли.

Длился этот трансфер не меньше часа. Наконец, Игнат Кузьмич решил, что группа в безопасности:

— Ну, граждане лесные жители, сдается мне, здеся и заночуем. Давайте устраиваться. Костерок разведем, закусим, да и на боковую. Валежник тут должен быть, ищите. Вон там гляньте.

Валежник нашелся, костер разожгли за несколько минут. Пламя трескуче пожирало сухие сучья — с огнем сразу стало и уютнее, и веселее, так как августовская прохлада по ночам пробирала все настойчивее.

Стали ужинать. Воду экономили, пришлось по нескольку глотков сделать, не больше. Пленному отказали в провианте и воде, зловеще объяснив: «кто от пули подохнет, тому голод не беда». Тактика психологического давления.

А нам с Рексом выделили целую банку немецкой тушенки на двоих. Свинина. Надо признать — отличного качества. По правде сказать, только аппетит раздразнился. И если я мог дополнить рацион лепешками и галетами, то Рексу такого бонуса не досталось.

«Ты как, дружище?»

«М-м… Да еще бы мог столько же».

«Придется потерпеть».

«Понятно».

Если бы Рекс был человеком, я бы сказал, что он сказал это со вздохом. Я беззвучно рассмеялся, потрепал пса по холке. И теперь сказал бы, что он засмеялся тоже, будь человеком.

Тем часом Самсонов аккуратно вытер руки носовым платком и приступил к допросу:

— Ну ты, рожа, давай говорить. Правильно будешь отвечать — может, подольше поживешь. Вник?

— Да, товарищ командир, — поспешил сказать пленник, покорно проглотив обидные слова. В знаках различия он, видимо, разбирался так себе.

— Как в церкве на исповеди, — авторитетно вставил Игнат Кузьмич.

Самсонов с неудовольствием покосился на старика, но обошелся без замечаний.

— Начнем с анкетных данных. Кстати, документы есть какие-нибудь?

— Нет… с собой нет. Все дома осталось, в деревне.

— В какой? — с интересом спросил Игнат Кузьмич, дымя самокруткой с трофейным табаком.

— Шарово, — преданно доложил полицай.

— Знаем такую, — кивнул старик и чуть подбросил сухостоя в костер.

— Игнатий Кузьмич, не встревай, — недовольно сказал старший лейтенант. — А ты говори.

Тот доложил, что зовут его Антон Сидоров, родился и всю жизнь прожил в Шарово. Окончил пять классов, работал в колхозе. В комсомоле не состоял. В мае исполнилось девятнадцать, должны были призвать. Но вот — война, неразбериха… а тут и немцы.

— Я сразу так и подумал: партизаны должны быть, надо к ним пробираться. Но как? Я ж знать не знаю, как искать… Ладно. Подумал: буду пока собирать сведения. Но эти черти, немцы туда-сюда, туда-сюда, разве уследишь. Но вот смотрю: в Тимошкино — это рядом, соседняя деревня — у них такая машина стоит, вроде автобуса. И антенна длинная. Я так и смекнул: это радио у них. Запомнил. А тут и к нам в Шарово немцы заявляются. И всех, кто помоложе, да поздоровей, всех силой на службу ихнюю. Вы, говорят, должны служить великой Германии… А кто откажется — сейчас дом спалим, родственников убьем. Ладно, думаю. И так можно наблюдать.

И дальше поведал о том, их послали сопровождать арестованных. Здесь у него появился план освободить их.

— Помните, я к вам все время заходил? Помните? — настаивал он, обращаясь к комсомольцу Илье и депутату, которого звали Петр Петрович. Но те не могли толком подтвердить. Они трое, включая будущего покойника, находились взаперти в темной тесной комнате, связанные по рукам и ногам. Слышали топот, голоса, пьяное пение. И да, кто-то на самом деле раза два-три заглядывал в каморку, как бы проверяя, на месте ли арестанты.

— Вот! Вот! — жарко радовался Сидоров. — Это же я и был!

— Ну, чего не видели, того не видели, — жестко усмехнулся Петр Петрович. — Ты, или не ты. И чтобы освобождать — чего-то не заметно такого было.

— Да я просто не успел, — мигом объяснил Сидоров. — Думал, пусть они напьются сильнее. А как стрельба началась, я сразу и сдался. То есть, не сдался, а к вам перешел…

Он вновь завел ту же пластинку: стал нудно уверять старшего лейтенанта в своей сугубой лояльности. А я смотрел, слушал. Верил и не верил.

«Рекс, — окликнул я пса, который очень внимательно следил за сценой, лежа в позе древнеегипетского сфинкса, — как думаешь, он правду говорит?»

«Вроде да, — в ответе не было большой уверенности. — Не похоже, чтобы врал».

«Вот и я так думаю».

Обнародовать наши наблюдения я не спешил. А старлей взялся допытывать у пленного насчет радиостанции в Тимошкино. Тот пустился рассказывать — и говорил хоть и взахлеб, но внятно, разумно, даже подметил, какой постоянный обслуживающий персонал у данного объекта, какой переменный состав.

По вопросам Самсонова я догадался, что его очень заинтересовало сообщение. Он дотошно выведывал подробности, а Сидоров из кожи вон лез, объясняя все, что знал. Допускаю, что приврал малость в жажде показать верность Советской власти. Но немного.

Я тоже мотал на ус, слушая диалог — и сознавал, что если в целом так, то радиостанция тот объект, который надо атаковать немедленно. Во-первых, постараться найти то, что можем использовать. А во-вторых, вывести из строя дорогостоящее оборудование.

Не могу гарантировать, но похоже, что и старший лейтенант пришел к похожим выводам. Закончив допрос, он с полминуты в задумчивости курил, после чего приказал:

— Слушай мою команду. Готовимся ко сну. Через час — отбой. Минюк, составь график дежурств. Подъем в восемь ноль-ноль. Этого связать, — кивнул он на полицая.

Тот вздохнул, но смирился.

Начали готовиться. Сержант определил, кто будет часовыми. Мне досталось дежурить перед самым подъемом, с шести до восьми.

«Рекс, — позвал я, — ложимся. Надо отдыхать».

«Не тревожься, хозяин. Я ничего не упущу».

«Верю», — улыбнулся я мысленно.

Энергозатраты были огромными. Я чувствовал, как сон овевает меня. До шести надо выспаться покрепче.

Поерзал на жидковатой подстилке из срубленных ветвей. Хорошо! Сквозь дрему слышал, как негромко переговариваются Кузьмич с Петром Петровичем — они были шапочно знакомы. Петрович, как местный депутат, был в деревне Иванова, выступал там на общем собрании.

Под их приглушенное бормотание я и уснул, а проснулся от мысленного посыла Рекса:

«Хозяин! Вставать пора».

Открыл глаза, и в туманном полусвете увидел озябшего красноармейца с СВТ:

— Эй, как тебя… Крылов?

— Да.

— Заступай на смену. Все в порядке, только холодно, мать его. Весь продрог! Пост сдал.

Я встал, огляделся:

— Пост принял.

Рассвет запутался в лесном тумане: почти светло, но в пяти шагах ничего не увидать. Спящие съежились, согреваясь кто как может. Первым делом я проверил Сидорова: спит, связанный. Скрючился весь, но спит. Ладно.

Лес потихоньку оживал дальними шелестами, птичьими голосами. Конечно, я спросил Рекса:

«Как твои наблюдения?»

«Опасности нет».

«Хорошо».

И тут вдруг я услышал сзади шорох. Резко обернулся.

Увидал, что комсомолец Илья сидит, обхватив колени руками, пусто смотрит перед собой.

— Илья, — шепотом позвал я.

Он молча перевел взгляд на меня.

— Ты что не спишь? — спросил я. — Рука болит?

— Да нет. То есть да, но не в том дело. Рука пустяк, пройдет.

— А что не пустяк?

Он прерывисто вздохнул:

— Тебя как зовут? Егор как будто?

— Да.

— Ты знаешь… Меня ведь кто немцам выдал, как думаешь?

— А как мне думать? Никак не думаю.

— А, то-то и оно. Друг мой, вот кто. Сосед, дом к дому. Всю жизнь вместе. Ну как все ровесники в деревне, знаешь ведь. Дружная компания такая. Сколько себя помним, все друг друга знаем. Все как родные, водой не разлить. Ну разве можно было подумать? Разве можно⁈

Мне показалось — он сейчас заплачет, совсем психика посыпалась у парня. Говорить что-то и утешать было бесполезно. Ему сейчас просто надо высказаться.

— Все друзья… — повторил он отстраненно. — А он первый к немцам побежал подлизываться. Всех сдал. Взяли-то меня одного, остальные успели скрыться, но сдал он всех. Теперь у них с белой повязкой ходит.

— Вот сволочь… — со злостью прокомментировал я. Рекс вмиг поддакнул:

«Гад он, хозяин! Рвать таких надо».

— Сволочь, — безучастно подтвердил Илья. — Нету его больше для меня. Но этот хоть взрослый. А тот мальчишка? Друг мой, с которым каждый день, день за днем, год за годом. И в лес по грибы, и купаться, и зимой в снежки… Ну это знаешь… Ты понимаешь?

— Да.

— Вот. Он живет у меня здесь, — Илья с силой постучал пальцем по виску, — и никуда его не денешь.

Он вздрогнул, будто проснулся, заглянул мне в лицо пытливо:

— И как мне с этим жить? Как? Ты знаешь?

Я склонился к нему и жестко сказал:

— Знаю.