ГЛАВА

17

К

атал посадил ее на мраморный пол в умывальной, так что ее ноги коснулись холодных плиток. Сначала он снял с нее сапоги, затем кожаную одежду, бросил грязные вещи в корзину и молча потянулся, чтобы снять и нижнее белье.

— Пожалуйста, — остановила его Дуна, обхватив рукой его запястье. — Я хочу побыть одна.

Беспокойство отразилось на его лице. Брови нахмурились, губы сжались в жесткую линию, когда он кивнул, отступив на дюйм. — Я подожду с твоим отцом в своих покоях. Я не позволю ему снова исчезнуть, пока он не расскажет тебе все. — Затем он снова вторгся в ее личное пространство, как будто не в силах оставаться в стороне. Обхватив ладонями ее лицо, он признался, его ровный бархатистый голос был полон беспокойства: — Дуна… Мне не нравится оставлять тебя одну в таком состоянии.

Закрыв глаза, она сделала шаг назад, затем сорвала трусики и вошла в большую стеклянную душевую кабину, не дожидаясь, пока он скажет что-нибудь еще.

Когда Катал не сдвинулся с места, оставаясь прикованным к месту, она заверила его: — Со мной все будет в порядке. Мне просто нужно немного побыть одной. Пожалуйста. — Одинокая слеза скатилась по ее щеке, дрожащий шепот сорвался с ее губ: — Пожалуйста…

Последовал звук закрывающейся двери, когда Дуна открыла кран, и сильная струя воды ударила ей в лицо, когда она подняла его.

И развалилась на части.

Сильная дрожь сотрясала все ее тело, руки безвольно свисали по бокам. Губы сжаты, она беззвучно кричала в пустоту, когда капли атаковали ее. Когда они смыли ее слезы страдания и спустили их в канализацию. Когда она потеряла контроль над собой, и звуки ее страдальческих криков зазвучали вокруг нее.

Подобно камням на дне могучего водопада, ее сердце тоже обратилось в прах от силы ее горя.

Еще один человек погиб.

Из-за нее.

Колени Дуны упали на кафель, она оперлась на руки, не в силах больше держаться. Больше не в силах бороться с порочной волной отвращения к самой себе. Ни с чувством вины, разъедающим ее изнутри.

Словно паразит, он зарывался все глубже и глубже, выкапывая дыру в ее душе. Заражая ее. Заставляя желать смерти. Чтобы она никогда не рождалась. Чтобы проклятие, которым была она, никогда не приходило в мир.

Чтобы где-нибудь, так или иначе, ей дали шанс все исправить. Отплатить за жизни, которые ее существование вырвало из мира до того, как их время истекло.

Чтобы во всем этом был смысл.

Чтобы смерть этих невинных душ не была напрасной.

Чтобы однажды она снова увидела своих близких и смогла молить их о прощении.

Мне очень жаль…

Мне очень жаль…

Мне очень, очень жаль…

Если бы только они могли ее услышать.

Если бы только она могла поменяться с ними местами.

Если бы только.

Если бы только.

Если бы только.

— Мне жаль, — заплакала она. — Мне жаль. — И зарыдала. — Мне ЖАЛЬ!!! — И рухнула на пол, холодные плитки приветствовали ее в своих нетерпеливых объятиях страдания, когда вода обрушилась ей на спину. Каждая струя — свежее напоминание о том, что она жива, а самые дорогие ей люди лежат глубоко под слоями грязи.

Она закричала.

И бушевала.

Била ладонями по плиткам. Ладони, превратившиеся в кулаки, кулаки, превратившиеся в оружие разрушения, колотили по полу. Дробили кости и разбрызгивали кровь при каждом новом ударе.

Словно таран, она забарабанила по плиткам, разбивая их и проделывая дыру в земле. Воображая, что вместо этого она колотит молотком по своему собственному черепу.

На нее налетело чье-то тело.

— СТОЙ! — взревел Катал, когда его руки обвились вокруг нее сзади и прижали к своей груди, прижимая ее к своим крепким бедрам и лишая возможности двигаться и наносить дальнейший вред. — Черт возьми, прекрати!

Он держал ее в своих сильных объятиях, когда она разлетелась на миллион крошечных кусочков. Когда слезы полились из нее нескончаемыми потоками, его объятия усилились, словно он боялся, что они унесут ее с собой. Никогда больше не вернется к нему.

— Я держу тебя, — сказал он ей в щеку напряженным голосом. — Я держу тебя.

Вода обрушивалась на них, пропитывая одежду Катала насквозь и охлаждая ее обнаженную плоть. Заставляя ее дрожать как от холода, так и от наплыва эмоций.

Он поднял ее руки, осматривая разбитые костяшки и открытые раны, проглядывающие кости и кровь, окрашивающую кожу, пока ее тоже не смыло вместе с остальным.

— Что ты наделала, маленькое чудовище? — тихо прошептал он ей на ухо, целуя в висок. — Моя глупая, чистосердечная девочка. Ты не можешь продолжать наказывать себя за проступки других. Ты не виновата, моя прекрасная, драгоценная пара.

У нее вырвался еще один всхлип, искренний тон и убежденность, с которыми он произнес эти слова, как будто действительно верил в них, снова разбили ей сердце.

— Они мертвы из-за меня, — прохрипела она.

— Нет, они мертвы, потому что мир — жестокое место. Потому что в нем есть плохие люди, которые питаются чужой болью и несчастьем. Потому что иногда зло все же побеждает. И мы бессильны остановить это. Не потому, что мы не пытались, а потому, что оно было хитрее нас, и мы не были готовы бороться с ним.

Знакомое неровное биение его сильного сердца отдавалось в спине Дуны. Успокаивало ее. Успокаивало. Вселяя в нее новый страх: кто еще умрет из-за нее? Кого еще она обречет?

Это когда-нибудь закончится?

— Если бы ты только могла посмотреть на себя моими глазами, Дуна, — прошептал Катал, поднося ее избитые руки ко рту и целуя их, прежде чем тщательно вытереть мочалкой. — Ты никогда больше не усомнишься в своей ценности и невиновности.

Она сглотнула, слезы наконец прекратились, и подняла голову.

Зелень и серебро врезались в нее, отчего у нее перехватило дыхание. Заставив ее сердце учащенно забиться, когда она увидела в них всепоглощающую любовь. Когда она почувствовала, как поток эмоций вливается в нее и согревает. Вливаясь в бесконечную бездну боли, которую вызвало последнее откровение ее отца. Стирая ненависть к себе и потребность в саморазрушении.

Исцеляя ее, пока она снова не стала целой.

Их губы встретились в нежнейшем прикосновении, нос Катала слегка подтолкнул ее, прежде чем его нежный взгляд поднялся к ее влажным глазам, его пальцы прошлись по линиям ее лица, лаская, как перышко.

— Я не заслуживаю тебя, — сказала она дрожащим голосом, прижимаясь к нему.

— Нет, ты заслуживаешь большего, чем изгнанный бог, — ответил он, обхватывая ее руками и поднимая на руки. — Но изгнанный бог — это то, с чем тебе придется мириться, жена. Тот, который остановил бы само время, просто чтобы увидеть твою улыбку.

Он снова поцеловал ее, прежде чем его тени обвились вокруг дверной ручки и распахнули дверь в его покои.

— Подожди, я не могу выйти в таком виде! Там мой отец!

— Не волнуйся, я отослал его. Он где-то во дворце, терроризирует нового короля Бакара.

Залитая солнцем комната открылась взору Катала, когда он отнес ее на свою большую кровать из черного атласа, заваленную плюшевыми подушками в тон. Посадив ее на матрас, он осмотрел костяшки ее пальцев. — Давай сначала перевяжем тебя.

Она в замешательстве нахмурила брови. — Во-первых? А что во-вторых?

Он ухмыльнулся, в его глазах появился озорной блеск, когда он наклонился и обхватил ее своими большими руками, его хриплый тон касался раковины ее уха, заставляя кожу покрыться мурашками. — Я приготовлю еду для своей жены.

Она втянула воздух, ее сердце затрепетало от обещания того, что должно произойти, когда его полный похоти взгляд скользнул по ней. По мере того как ее соски твердели, ее сердцевина сжималась и размягчалась, готовясь принять этого великолепного мужчину.

В мгновение ока он намазал ее руки целебным бальзамом, удерживая его на месте с помощью марли. Он опустился на колени у края кровати и, протянув руку, подсунул свои мускулистые руки под ее колени и притянул ее к своей груди так, что ее задница оказалась прямо на краю матраса.

— Ложись, — скомандовал Катал, полуприкрыв глаза, когда он раздвинул ее бедра и нацелился на ее влажный центр. — Я никогда не устану от вида твоей прелестной киски, выставленной напоказ вот так. Ты так красиво плачешь для меня и только для меня.

Он наклонился, и она захныкала, когда он раздвинул ее ноги полностью вверх и назад, удерживая их в нужном положении и освобождая место для своих широких плеч и массивного телосложения. Он устроился рядом, заняв все пространство между ее раздвинутыми бедрами. Высасывая весь воздух из комнаты своей манящей, темной мужественностью. Своей магнетической аурой и грубым сексуальным присутствием. Заставляя все тело Дуны дрожать от вожделения и необузданного желания.

Тени обвились вокруг ее запястий по обе стороны от нее, приковав их к кровати, как пара кандалов из черного дерева.

— Я не могу допустить, чтобы ты снова поранила свои нежные ручки, — пробормотал Катал, его дыхание вырывалось теплыми струйками воздуха и ласкало ее киску с каждым словом, которое он произносил против нее.

Дикий блеск засиял в его потемневшем взгляде, когда он наклонился и медленно, томно провел широким плоским языком от ее задницы до пульсирующего клитора.

Она ахнула, затем низко и глубоко застонала, ее спина выгнулась дугой, а руки напряглись в оковах, когда он повторил движение, его жадный язык покрывал всю ее киску с каждым длинным, широким движением. Снова и снова, и снова.

Одобрительно хмыкнув, он крепче сжал внутреннюю поверхность ее бедер, пробуя на вкус каждый. Один. Дюйм. Ее обнаженной плоти.

— Ах, черт, — выдохнула Дуна, полностью потерявшись в ощущениях и в том, что делал с ней его язык. — Черт, черт. О Боже. О, черт…

Он злобно усмехнулся, затем нырнул обратно, уткнувшись всем лицом в ее мокрый центр, как будто не мог подобраться достаточно близко. Как будто каждая крошечная частичка пространства, где на нем не было ее киски, была личным оскорблением.

Это была не просто дегустация, нет.

Это было пожирание.

Клеймение ее плоти.

Заявление прав на ее душу.

Доказательство его глубоко укоренившейся одержимости ею. Каждое твердое прикосновение к ее сердцевине было подобно особому виду пытки. Как будто его единственной миссией в жизни было утолить ее возбуждение и заставить стонать его имя.

Ее широко открытый рот изо всех сил пытался набрать воздуха, издавая бессмысленные звуки и заставляя ее тереться о его жадный рот, когда он ускорил темп, сохраняя такое же устойчивое давление и пожирая ее, как одержимый. Как будто его спасение было спрятано между ее мягкими бедрами и в глубине покрытого влагой влагалища.

Его мозолистые пальцы впились в ее разгоряченную плоть железной хваткой, удерживая ее и не давая сомкнуть ноги.

Он кружил своим умелым языком один, два, три раза, снова, и снова, и снова вокруг ее перевозбужденного клитора, ни разу не сбавляя темпа, как будто хотел увидеть, сколько сладкой пытки она сможет выдержать, прежде чем разобьется вдребезги о его лицо.

— Катал… — прохрипела она, поднимая голову, чтобы посмотреть на него, и чуть не кончила от открывшегося перед ней эротического зрелища.

Она приняла его в себя, и новая порция влаги хлынула из нее, когда она поняла, что в какой-то момент он разделся и теперь полностью обнаженный стоит на коленях между ее ног. Его мощное скульптурное тело было произведением искусства и выставлено на всеобщее обозрение во всей своей божественной красе, в то время как он поклонялся ей своими устами.

— Нравится то, что ты видишь? — Он ухмыльнулся, прочитав ее мысли. — Наслаждайся этим, жена, ты единственная, перед кем я когда-либо встану на колени. — Он удерживал ее взгляд на всем протяжении, пока греховно лизал ее. — Единственная, ради кого я когда-либо буду ползать на коленях, если ты потребуешь этого от меня.

Призрачные руки ущипнули ее затвердевшие соски, перекатывая острые пики между ловкими пальцами, и она вскрикнула, откинув голову на матрас.

Толстый палец скользнул в ее киску, затем другой, и третий, ощущение полной наполненности заставило каждое нервное окончание Дуны напрячься. И все же — этого было недостаточно.

Ей нужно было больше.

Ей нужен был член ее мужа, двигающийся внутри нее.

— Трахни меня, — выдохнула она, сжимая в кулаке простыни, пока он продолжал свое нападение. — Трахни меня, пожалуйста. Мне нужно чувствовать тебя.

Лизнул. — Пока нет. Толчок. Толчок. Толчок.

— Пожалуйста…

— Нет. — Лизнул, толчок, лизнул.

Внезапная волна жара вскипела внизу живота, угрожая поглотить ее. — Боже, пожалуйста! Пожалуйста! — Ее голова дергалась из стороны в сторону, пока она подавляла надвигающийся оргазм, отказываясь кончить на его пальцы. Стиснув простыни так сильно, что Дуна была уверена, что разорвет их пополам.

Катал зарычал, затем шлепнул ее по киске. — Плохо, командир. — Потом еще раз. — Будь послушной маленькой парой и смочи мои гребаные пальцы. Намочи мои чертовы простыни, Дуна. И если ты хорошо поработаешь, я буду трахать тебя долго и глубоко, как тебе это нравится, милая. А теперь кончай.

Она снова покачала головой, отказываясь сдаваться. Каждая клеточка ее тела разрывалась и едва держалась.

Он зарычал, нанося быстрые последовательные удары по ее клитору, пока ее ноги не начали подергиваться. Слезы текли по ее лицу оттого, как отчаянно она держалась за последние ниточки.

— Упрямая женщина, — сказал он, погружая четвертый палец в ее уже чересчур растянутую киску и томно поглаживая ее внутреннюю стенку, ее киска покрылась влагой по всему его телу, когда он надавил на нижнюю часть ее живота. — Дай мне то, что я хочу.

— Заставь меня. — Из нее вырвался гортанный стон, ее соски, два необработанных твердых пика, встали торчком, когда его тени ущипнули и потянули их.

— Ты будешь чертовски хорошей парой. — Шлепок. — Ты смочишь руку своего мужа. Шлепок. — Ты будешь делать то, что я, блядь, скажу. Шлепок. — И ты не будешь сдерживаться. Шлепок. Шлепок. Шлепок. — А теперь кончай. Для. Меня.

С последним ударом по клитору ее стенки сжались, и она взорвалась. Ее сердцевина пульсировала и трепетала вокруг его все еще движущихся пальцев.

— Ммм, красавица, — похвалил ее Катал хриплым голосом, — моя прекрасная, прекрасная жена, — запечатлев последний поцелуй на ее киске, прежде чем высвободить руку и притянуть ее к своему стальному твердому члену. Они оба застонали, когда она полностью опустилась на него, когда его огромная длина растянула ее до предела.

— О, черт, — прошептала Дуна сквозь прерывистое дыхание, впиваясь ногтями в его плечи, пока стены ее лона пытались вместить его. — О, черт, ты такой большой. — Неважно, сколько раз он был внутри нее, каждый раз, когда он входил в нее, было так, как будто это был их первый раз снова и снова.

— Это все из-за тебя, моя невыносимо упрямая женщина. Единственная, от кого у меня так чертовски встает, что становится больно. — Он целовал ее плечо, шею, подбородок, надавливая на грудь так, что ее спина упиралась в край кровати, затем схватил ее за бедра, приподнял и опустил спиной на свой сильно истекающий член.

— И все из-за тебя, — хрипло повторил он, голодным взглядом скользя по ее телу вниз, туда, где они соединялись. Его огромные руки представляли собой устрашающее зрелище, поскольку мускулы бугрились, работая сверхурочно каждый раз, когда он пронзал ее насквозь.

— Черт возьми, да. Такая тугая киска, такая влажная и нуждающаяся в толстом члене своего мужа. Так жаждущая быть наполненной своим Богом. Ты хотела, чтобы я трахнул тебя, милая? — У него вырвался греховный темный и извращенный смешок. Он наклонился и пососал ее сосок, прежде чем с громким хлопком отпустить его, без паузы насаживая ее на свой член. — Я уничтожу тебя, черт возьми. Я уничтожу тебя так основательно, что от тебя ничего не останется, когда я закончу. Ничего, кроме крошечных кусочков, которые я смогу подобрать и делать с ними, что захочу. Но не сейчас. Как только твои руки заживут, ты вся, блядь, моя.

Он провел языком вверх по ее груди, наслаждаясь ее жемчужными бутонами, затем вверх по изгибу ее шеи, по губам, погружаясь в ее приоткрытый рот и сплетаясь с ее сочным языком.

Они облизывали друг друга, как два голодных зверя. Одинаково изголодавшиеся по прикосновениям друг друга, грабящие и упоительные. И все же этого было недостаточно.

Они оба застонали, когда великолепный член Катала разделил ее надвое, а ее киска сжимала его мертвой хваткой.

— Черт возьми, красавица, ты не можешь так поступать со мной. Ты не можешь так сжимать мой член и ожидать, что я не кончу. — Он опустил взгляд, с огромной сосредоточенностью наблюдая, как толстый слой возбуждения вытекает из нее и покрывает его бархатистый стальной стержень. — Или, может быть, ты хочешь этого, хм? Скажи мне, милая. Ты хочешь, чтобы сперма твоего Бога вытекала из тебя, стекала по твоим толстым бедрам и оставляла за собой белый след на всеобщее обозрение? — Его голос был грубым и низким, как будто он разговаривал больше с самим собой, чем с ней, как будто пытался отговорить свой член от излияния внутри нее небесного тепла.

— Да… — захныкала она, на грани срыва, когда он пронзил ее. Еще. И еще. И еще. Как будто его единственной миссией в жизни было просверлить в ней дыру. — Да!

Он хитро усмехнулся. — Конечно, ты хочешь, моя грязная девочка. Я наполню тебя так хорошо, что каждый ублюдок почувствует запах моего семени в тебе за много миль. Ты будешь моей личной вместилищем спермы. Моим хорошеньким маленьким кармашком для члена, куда я мог бы просто проскользнуть и опустошить свой груз.

Ее киска сжалась от его грязных слов, от развратных образов, которые он посылал в ее разум.

Рука тени заменила ту, что лежала у нее на бедре, и пальцы Катала сомкнулись на ее горле, притягивая ее вперед и завладевая ее ртом в крепком поцелуе.

Его красивое лицо сильно нахмурилось, когда он отпустил ее, его пресс напрягся, и у Дуны возникло внезапное желание провести по нему языком.

— Черт возьми, ты такая приятная. — От его хриплого голоса по ее коже заплясали языки пламени, пока он пристально смотрел ей в глаза. — Как, черт возьми, тебе удается так хорошо себя чувствовать?

Дуна захныкала, не находя слов, наблюдая за ним сквозь полудрему, завороженная этим смуглым и соблазнительным мужчиной.

Его измученный взгляд задержался на ней, в нем вспыхнул миллион эмоций, его глаза остекленели и наполнились отчаянием, словно умоляя ее дать ответы, которые только она могла ему дать.

— Почему я никогда не могу насытиться тобой? Почему я не могу функционировать без тебя? Почему я все еще мечтаю о тебе каждую. Гребаную. Ночь? Почему, когда ты наконец оказываешься в моих объятиях? Когда я привязал тебя к себе? Почему, Дуна? Почему? — Его голос надломился, старые раны прорвались наружу, и сердце Дуны заныло. — Поклянись мне. Поклянись, что ты действительно здесь. Что ты действительно моя. Что это реально, что у меня не галлюцинации. Что я не полностью потерял свой гребаный рассудок. — Он наклонился, уткнувшись лбом в ее плечо, умоляя ее, когда их тела прижались друг к другу: — Пожалуйста, Дуна. Пожалуйста. Я умоляю тебя, скажи мне, что это реально. Что я не схожу с ума.

Ее руки обвились вокруг его жилистой шеи, пальцы запутались в шелковистых локонах, и она дернула его голову назад, заставляя встретиться с ее преданным взглядом. — Я настоящая. Это реально. Мы настоящие.

Она положила ладонь ему на сердце и проделала то же самое с его рукой, чтобы он почувствовал знакомое биение ее бешеного пульса на своей коже.

— Почувствуй мое сердце, — сказала она. — Оно бьется только для тебя. Для моего измученного супруга. Для моего собственного принца тьмы. И так оно и останется, навсегда.

Он вздрогнул, как будто от ее заявления прорвало плотину, и притянул ее невозможно близко, прижимая к себе ее покрытое потом тело и что-то бормоча ей в шею, в то время как его губы и язык оставляли по пути дорожку из поцелуев в приоткрытые губы. — Я люблю тебя. — Он крепко сжал ее в объятиях. — Черт, как я люблю тебя. — Затем он скользнул рукой вверх, чтобы обхватить ее шею сзади, в то время как другая впилась в ее задницу, пожирая ее рот, повторяя мысленно: — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Никогда, блядь, не бросай меня. Я не смогу выжить без тебя.

И с последним толчком в нее они оба изверглись, цепляясь друг за друга, пока плыли на волне блаженства. Ни разу не оторвавшись друг от друга, даже когда его член снова утолщился внутри нее и сладкий сон, наконец, овладел ею.