Есть еще одна вещь, которую важно упомянуть и которую стоит принимать во внимание, читая тексты брехтовского «Журнала».

Дневниковые и эпистолярные публикации всегда предлагают нам своего рода guilty pleasure: мы читаем что-то, не предназначенное для чужих глаз. Или предназначенное? Какими бы прозрачными ни были границы личного и публичного в эпоху социальных сетей, они совершенно точно не были прозрачными тогда, когда жили и работали так щедро публикуемые и так жадно читаемые сегодня авторы прошлого, оставившие после себя богатые архивы. (Заодно заметим в скобках, что архив Брехта – один из богатейших писательских архивов XX века.) Для «Рабочего журнала» тема «постороннего читателя» имеет очень большое значение, поскольку о таком нежеланном читателе задумывался сам автор. В «Журнале» есть запись, отчасти объясняющая важную особенность этих текстов, особенность, которую можно очень приблизительно обозначить как «уклончивость». Многозначительная фраза – «нужно соблюдать границы, потому что нужно пересекать границы» (буквально: «границы должны быть соблюдены, потому что границы должны быть пересечены») – написана витиевато, но смысл ее очевиден. Брехт был не только писателем-эмигрантом, но и представителем «враждебного государства» для некоторых стран, в которых ему приходилось останавливаться или даже подолгу жить. В Америке он с 1942 года имел статус enemy alien, что, разумеется, не означало презумпцию личной враждебности беженца к стране, давшей ему убежище, но подразумевало, что его родная Германия была страной, враждующей с США. А еще Брехт для многих был представителем враждебной «левой» идеи. Начиная с 1933 года, эмиграция вынуждала его постоянно «пересекать границы» – меняя страны и места жизни. И ни на одной из этих границ его чемоданы с рукописями не были в безопасности. Любая тетрадь могла быть перелистана, любая строчка прочитана недоброжелательными или просто непонимающими глазами, любая рукопись – конфискована. Приватное слово могло в любой момент перестать быть приватным – об этом автор слов никогда не забывал. Как и о том, что подозрительным или нежелательным постороннему взгляду может показаться все, что угодно: не только резкий политический выпад, но и что-то, казалось бы, совершенно безобидное, частное и касающееся вопросов эстетики. «Соблюдать границы» в этих обстоятельствах означало «выбирать слова».

«Рабочий журнал» написан предусмотрительным человеком, чрезвычайно искусным в выборе слов и понимающим силу и возможности слова. Человеком, который оказался в таком историческом времени, в котором опасность даже не выбирает лично его, а заполняет собой весь свободный объем воздуха. В этом воздухе Брехт делает сложность и уклончивость своих слов средством самозащиты – потому что это то оружие, которым он владеет лучше всего и лучше всех. У него есть шанс обыграть эпоху именно и только на территории слова. Любому читателю этих записей время от времени может показаться, что фразы превращаются в темный лес, где ветки придаточных предложений переплетаются и не пропускают дальше, а слова сбивают с толку. Это не шифр и даже не сознательная конспирация, просто чужому взгляду поставлены довольно высокие интеллектуальные и стилистические заслоны.

Правда, любой заслон, любая интеллектуальна ограда – тоже произведения определенного времени, поэтому с годами одни темы и сюжеты становятся более яркими и очевидными, а другие будто уходят в безнадежный туман. На той исторической и понятийной дистанции, которая отделяет нас от Брехта, можно только предполагать, где мы имеем дело с авторской «редактурой», а где сами упускаем важные оттенки смысла.

Впрочем, цена таких заградительных мер высока и для самого автора – в одной из записей Брехт меланхолично замечает, что, возможно, ему не удастся воспользоваться своими заметками, восстановить в памяти ход собственной мысли.

При этом нельзя не отметить, что, когда Брехт вернется из эмиграции в Берлин, вернется к практической работе в театре, станет живым классиком и полноправной частью новой социалистической культуры, которую поначалу очень энергично пытается строить руководство ГДР, – его осторожность и предусмотрительность никуда не денутся. Хотя, казалось бы, все границы уже пересечены, все таможни пройдены. Финальный раздел «Журнала», который заканчивается за несколько месяцев до смерти Брехта и содержит записи времен его жизни в Восточном Берлине, – едва ли не самый сложный для понимания и интерпретации. Возможно, потому, что здесь и самим Брехтом явно руководили очень противоречивые чувства и соображения. И, возможно, сегодня кому-то эти противоречия покажутся гораздо более знакомыми, чем еще десять или двадцать лет назад. Брехт вообще, как известно, очень актуальный автор, разные его тексты в разное время отзываются на злобу дня с какой-то буквально журналистской лихостью – и в «Рабочем журнале» таких «откликов» из прошлого немало.