Эта книга была впервые опубликована в 1976 году. В начале 1960-х годов я случайно наткнулся на документы, в которых фигурировало имя мельника Доменико Сканделлы, известного как Меноккио; но это была лишь мимолетная встреча. В то время я изучал судебные процессы над ведьмами и бенанданти (своего рода борцами с ведьмами) во Фриули, на северо-восточной границе Италии, проходившие в период между XVI и XVII веками: это стало темой моей первой книги[296]. Пролистывая список рукописей, составленный инквизитором XVIII века и содержащий тысячи судебных процессов, проведенных трибуналом Святой канцелярии Аквилеи и Конкордии, я нашел упоминание (всего несколько строк) имени фермера, утверждавшего, будто мир зародился сам собой, в процессе гниения[297]. Я выписал на отдельном листке номера двух судебных процессов против этого фермера, пообещав себе, что позже вернусь в Удине и ознакомлюсь с ними подробнее. С тех пор эта записка время от времени попадалась мне на глаза. Прошло семь лет. В 1970 году я посмотрел микрофильм этих судебных процессов; и с первых строк погрузился в чтение с головой; я переписал их и принялся изучать. Почти семь лет спустя увидела свет моя книга. Я не буду пересказывать историю ее создания, прошло немало времени и часть деталей стерлась из памяти; лучше вкратце разъясню контекст, в котором она родилась. К написанию меня подтолкнула тема, над которой я размышлял долгие годы: разница между намерениями тех, кто пишет (или действует), и результатами в виде того, что они написали (или сделали). Я начну со связи прошлого с настоящим, меня сегодняшнего и меня тогдашнего.
Я взялся осваивать профессию историка в конце 1950-х годов, движимый желанием восстановить фрагментарный облик всеми гонимой, презираемой и забытой крестьянской культуры, взглянуть на нее через призму инквизиции[298]. Я решился на это еще задолго до случайной и мимолетной встречи с процессами против Меноккио, и на выбор мой повлияли размышления Антонио Грамши о культуре низших классов, сделанные им в тюрьме; однако один этот факт не может всецело объяснить решение, принятое мной много лет спустя. Интерес, который пробудили во мне слова Меноккио, воспринятые инквизиторами с огромным пренебрежением (эти же слова позже послужат названием для книги), лежит в одной плоскости с импульсом, в свое время подтолкнувшим меня к изучению фриульских бенанданти: необычная тема (колдовство), которая явно выделялась на фоне преобладающих в то время нравов[299]. «Сыр и черви» также родилась из страсти ко всему необычному, размышлений о взаимосвязи между отклонением и нормой[300].
В начале 70-х годов Франсуа Фюре (я упоминаю о нем в предисловии) писал, что документы, касающиеся истории угнетенных классов, носили исключительно статистический характер: утверждение, которое, по сути, делало бессмысленным предпринятое мной исследование. Я же занялся изучением дела мельника, у которого было имя, странные идеи, он читал определенные книги и так далее. Материал, которого хватило бы разве что на сноску внизу страницы, стал темой целой книги. Главными героями ее выступили преследуемые и угнетаемые личности, которых историки считали маргиналами, а чаще всего просто игнорировали: решение это получило новый импульс и новое обоснование в атмосфере политического радикализма 1970-х годов.
Однако то же самое разделение культуры на строго научную и народную и возможность изучить элементы последней через призму инквизиции вдохновили меня и на написание первой книги – «Бенанданти. Ведовство и аграрные культы на рубеже XVI и XVII вв.» (1966). Несколько лет назад, опираясь на собственные исследования, я писал, что «само понятие народной культуры, давно исчезнувшее из поля зрения социальных наук, представляется почти забытым пережитком, способным заинтересовать лишь культурологов, коллекционеров устаревших идей или тех, кто испытывает ностальгию по утраченному миру»[301]. Это, мягко говоря, недальновидное утверждение. Так называемая всемирная история не может сейчас и никогда не сможет в будущем обойтись без впечатляющей коллекции документов, накопившейся за столетия европейской колониальной экспансии, которая подгоняла реакции и взгляды колонизированных народов под категории собственной культуры[302]. Беглое прочтение протоколов инквизиционных процессов, основанное на противопоставлении двух культур – культуры инквизиторов и культуры обвиняемых (мужчин и женщин), – позволило и позволит в будущем лучше понимать эти документы, содержащие крайне неравнозначную информацию. Голоса угнетенных (или колонизированных) если и доходят до нас, то чаще всего в виде ответов на вопросы угнетателей (или колонизаторов), записанные их нотариями (или чиновниками). Отказ от противопоставления приводит к упрощению показаний; те, кто отрицает разрыв и столкновение культур, неизбежно впадают в наивный позитивизм[303].
Какую ценность следует придавать таким документам, как материалы инквизиционных процессов – результату давления, которое одновременно носило психологический, культурный и физический характер? Я уже сталкивался с подобной трудностью в своих исследованиях бенанданти. Именно эти документы заставили меня задуматься о профессии историка, и я до сих пор продолжаю размышлять об этом, непрерывно, хоть и в разных формах. В случае с бенанданти я почувствовал, что могу обойти это препятствие, пользуясь тем, насколько вопросы инквизиторов отличаются от ответов подсудимых. Для инквизиторов рассказы бенанданти о битвах, в которых их души сражались по ночам с ведьмами и колдунами, были чепухой, не более. Аналогичным образом судьи восприняли рассуждения Меноккио о происхождении мира. В обоих случаях разница между вопросами судей и ответами подсудимых исключала возможность того, что первые могли повлиять на вторых. Но анализ судебных процессов над Меноккио выявил еще один аспект – отличие того, что Меноккио помнил из прочитанных книг, от того, что на самом деле было написано на их страницах. Здесь становится заметен глубокий слой устной народной культуры: фильтр, с помощью которого Меноккио, сам того не осознавая, приблизился в своем понимании к печатному тексту. «Самое глубокое в этой истории может быть и самым достоверным», – написал однажды Марк Блох[304]. Я всегда думал, что это утверждение касается Фрейда. Но сегодня склоняюсь к другой аналогии. Относительная слепота действующих лиц – инквизиторов, Меноккио – к поднимаемым нами вопросам создает ситуацию, сравнимую с так называемыми двойными слепыми экспериментами, когда цели эксперимента неизвестны как тому, кто его проводит, так и подопытным[305].
Эксперимент всегда проводится в определенных условиях, но его результаты, с должной осторожностью, могут обобщаться впоследствии. Голландский социолог Тони Хак, например, взял случай Меноккио за отправную точку, чтобы выстроить модель понимания написанного, применимую к широкому спектру текстов, включая медицинские карты пациентов психиатрических учреждений[306]. «Случай» и «обобщение» приближают нас к понятию микроистории, ярким примером которой часто считается «Сыр и черви» – хотя сам термин «микроистория» там не встречается[307]. Подобное прочтение предполагает определенные ограничения и произвольное отождествление микроистории с историей отдельных людей, принадлежащих к социально маргинализированным группам[308]. Но если микроистория понимается как аналитическая история, сосредоточенная на тематических исследованиях, то случай Меноккио по праву можно считать образцовым по своему потенциалу[309].
В 1970 году я начал преподавать в Болонье. И вскоре оказался вовлечен в серию дискуссий, касающихся проекта журнала, который так и не увидел свет. Инициатива исходила от двух писателей: давно известного Итало Кальвино и только что появившегося на литературной сцене Джанни Челати[310]. Большая часть дискуссии вращалась вокруг понятия «археология»: термина, который Энцо Меландри, блестящий философ, переосмыслил на основе взглядов Мишеля Фуко, что в свое время глубоко меня озадачило[311]. Предисловие к «Сыру и червям» содержит явный полемический отголосок дискуссий того времени. Но обретенная мной свобода не ограничивалась предисловием.
Визуализация процесса исследования: в своем интервью австрийский историк Стефан Штайнер отметил, что эта характерная черта, часто встречающаяся в моих работах, – редкость среди историков. Штайнер увидел в ней отголосок великой литературы ХХ века; я сразу же согласился с ним, сославшись сначала на Пруста, а затем на Брехта[312]. Но в 1970 году, начав работать над процессом Меноккио, к ним добавилось имя Кено, его роман «Голубые цветы» (I fiori blu) вот-вот должен был выйти в прекрасном переводе Кальвино. Меня соблазнила идея «поупражняться в стиле» Кено, организовать свою книгу в виде абзацев, написанных в разных стилях, вдохновленных различными жанрами (включая историческую пародию)[313]. Я почти сразу отказался от этого эксперимента, поскольку результат показался мне чересчур легкомысленным по сравнению с попавшими в мои руки историческими документами; тем не менее этот опыт все же отразился на структуре книги, особенно это касается чередования документальных фрагментов без каких-либо комментариев, гипотез, от которых позже пришлось отказаться, и так далее.
Подчеркиваемые особенности исследования имели (и имеют) последствия, выходящие за рамки чистого формализма. Яркость диалогов, переданных в ходе инквизиционных процессов, одновременно реальна и иллюзорна. Нам кажется, будто мы знаем Меноккио, но Меноккио ускользает от нас: и не только потому, что его принудили отвечать на вопросы (еще до применения пыток). Достичь прошлого можно лишь опосредовано, а значит, оно открывается нам лишь частично[314].
Поскольку историческое знание всегда опосредовано, всегда связано с какой-то точкой зрения, его всегда можно подвергнуть редакторской правке: даже когда в процесс не вкрадывается никакая человеческая ошибка, как часто бывает. Именно так и произошло с моей книгой. Материалы судебных процессов над Меноккио, которые я подробно, но при этом довольно отрывочно цитировал, превратились в текст, отредактированный Андреа Дель Колем, который предваряло большое эссе[315]. Реконструируя прошлое, Дель Коль добавил новые элементы, основанные на документах, которые мне ранее были неизвестны. В них упоминаются рассказы нескольких свидетелей, сообщивших, что Одорико Вораи, приходской священник Монтереале, угрожал дочерям Меноккио. Меноккио отверг донос приходского священника, который отправился с ним к инквизиции[316]. В конце первого судебного процесса некоторые друзья и родственники Меноккио решили отомстить обидчику. Они напали на него и едва не убили. Вскоре после этого священник был вынужден покинуть Монтереале и поселиться в соседнем городе, в новом приходе, организованном специально для него[317].
Помимо того, что Дель Коль в нескольких местах дополнил мою реконструкцию событий, он же указал и на допущенную мной ошибку. Два письма кардинала Санта Северина от 30 октября и 13 ноября 1599 года касаются не Меноккио, как написано у меня, а другого фриульского еретика, Антонио Скуделларо[318]. К моменту написания этих писем смертный приговор Меноккио уже был приведен в исполнение: в нотариальном акте от 16 августа, обнаруженном Дель Колем, сын Меноккио, Стефано, обозначен Доменико Сканделла[319].
Эти дополнения и исправления, несомненно, ознаменовали шаг вперед в моих исследованиях. Однако я считаю неприемлемой интерпретацию Дель Коля, согласно которой идеи Меноккио коренятся в катарской ереси. Эту гипотезу я сформулировал в самом начале, когда впервые обратился к вышеназванным документам, но затем отказался от нее[320]. Дель Коль предложил эту же идею совершенно независимо, с рядом оговорок, которые, на первый взгляд, скорее отвергают ее: «Фриульский мельник, безусловно, не катар, и вся его религиозная культура, как описывается в судебных документах, и близко не походит к концепциям катаров… Меноккио не катар…»[321]. Дель Коль прекрасно понимал, что его гипотеза постулирует многовековую теорию, не подкрепленную никакими документами.
На самом деле, я сам подал ему пример, выдвинув, пусть и в виде допущения, еще более безрассудную гипотезу, основанную на предполагаемых параллелях между рассказами Меноккио о хаосе, из которого возникли ангелы, подобно червям в сыре, и космогониями, распространенными в Центральной Азии. В резкой и одновременно лестной рецензии антрополог Валерио Валери похвалил мою книгу и развенчал эти догадки, которые приписал «популистскому фанатизму, романтической идее о коллективной, спонтанной и извечной природе “народной традиции”»[322]. Между тем термин «популизм» приобрел другое, совершенно иное значение. Я использовал его много лет назад, намекая на связь между средой, в которой вырос (отец донес до меня отголосок русского популизма), и моими историографическими предпочтениями[323]. В этой атмосфере зародился импульс, который заставил меня совершить некоторое количество ошибок и высказать некоторое количество преувеличений. Я не хочу оправдывать эти ошибки; а преувеличения, полагаю, являются частью знания, чье развитие идет слишком неровно и скачкообразно. Даже анализ личности Меноккио-читателя рожден популизмом в первоначальном смысле этого слова, а конкретно – желанием реконструировать содержание этих книг и то, каким именно образом он их прочитывал. (Сегодня такой выбор кажется очевидным, но раньше это было не так.) Некоторым книгам было уделено очень много внимания, что открывало новые пути развития научной мысли[324]. Приведу лишь один пример: наиболее многообещающая гипотеза о том, что Меноккио читал «Коран пророка Мухаммеда» (Alcorano di Macometto, 1547), выдвинутая в свое время евреем Симоном и недостаточно полно проработанная мной, теперь может считаться доказанной[325].
Моя книга снискала большой успех и была переведена на разные языки[326]. Ее читали и воспринимали по-разному, в значительной степени неизвестными мне способами, пропуская через культурные (и языковые) фильтры, мне недоступные. Ничего необычного; но в чем же причина?
Я считаю, что ответ в первую очередь кроется в исключительной природе главного героя, Доменико Сканделлы, известного как Меноккио. Но даже исключительная личность живет и действует в определенном контексте или, скорее, в нескольких контекстах. В истории Меноккио выделяются два элемента, делающие ее понятной даже тем, кто принадлежит к культуре, не похожей на его собственную: переплетение устной и письменной традиций и вызов, брошенный политическим и церковным властям. Имя простого мельника до сих пор помнят именно благодаря тому вызову, который он бросил, и проиграл.