ЛИЦА РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ: СОКРАТ И КЛИТОФОН.

Один человек недавно рассказывал нам, что Клитофон, сын Аристонима, разговаривая с Лизиасом, порицал собеседования Сократовы и превозносил похвалами обращение Тразимахово^[1].

Клит. Кто бы это ни был, Сократ, – он неправильно передал тебе мой относительно тебя разговор с Лизиасом; потому что я частью не хвалил тебя, а частью хвалил. Так как явно, что ты бранишь меня, хотя и притворяешься, будто это нисколько не тревожит тебя; то я с особенным удовольствием желал бы сообщить тебе нашу беседу, – тем более что мы одни: тогда ты убедился бы, что я не так худо думаю о тебе. Теперь тебе, может быть, неверно передали ее, и оттого ты, по-видимому, сердишься на меня более надлежащего. Так если бы дана была мне воля говорить, я с удовольствием воспользовался бы ею и стал бы говорить.

Сокр. Но ведь стыдно было бы мне не допустить твоего рассказа, когда ты расположен к моей пользе; ибо узнав, что́ во мне хуже и что́ лучше, одно буду я развивать и преследовать, а другого всеми силами избегать^[2].

Клит. Слушай же. Обращаясь с тобою, Сократ, и слушая тебя, я часто изумлялся; мне казалось, что ты говоришь гораздо превосходнее других, когда, укоряя людей, восклицаешь, будто бог из трагической машины, и проповедуешь: куда мчитесь вы, люди? Разве не замечаете, что делаете недолжное, когда всю свою заботу направляете к деньгам, чтобы собрать их, а о детях, которым передадите свои деньги, каким бы образом сумели они пользоваться этим, не радеете: вы не ищете для них учителей справедливости, если только она изучима, – а как скоро можно питаться и заниматься ею – не ищете, кто бы достаточно питал и занимал их этою добродетелью; да и прежде еще – не образовали в том же отношении самих себя, но видя, что и сами вы, и дети ваши достаточно научились грамоте, музыке и гимнастике, – что́ почитаете полным курсом воспитания в добродетели, – тем не менее находите себя худыми со стороны материальной. Зачем же пренебрегаете вы своим воспитанием и не ищете, кто бы избавил вас от такой несообразности? Между тем от этой-то беспечности, от этого нерадения, а не от того, что нога бьет такт не под лиру, несоразмерно и негармонично относятся и брат к брату, и города к городам, – от этого возмущаются они и, враждуя одни с другими, как в действиях, так и в страданиях доходят до крайностей. А вы, напротив, говорите, что несправедливые бывают несправедливы не от необразованности и не от невежества, но по доброй воле. Вы осмеливаетесь также говорить, что несправедливость есть дело постыдное и богоненавистное: но каким же образом такое-то зло избрал бы кто-нибудь по доброй воле? Изберет, скажете, тот, кто побеждается удовольствием: но и это есть ли дело невольное, когда побеждать зависит от нашей воли? Итак, выходит, что несправедливость всячески бывает поступком невольным, и что на это, как частно всякий человек, так и публично – все города, должны обращать больше внимания, чем сколько обращается теперь. Так вот, Сократ, сколь ни часто слышу я такие твои речи, всегда восхищаюсь и хвалю тебя с восторгом. Хвалю я и твой вывод из этого, что люди, имеющие попечение о телах и не радеющие о душе, делают не иное что, как не радеют о начальственном и пекутся о подвластном. Хвалю и те твои слова, что чем кто не умеет пользоваться, пользование тем лучше ему оставить: кто, например, не умеет употреблять ни глаз, ни ушей, ни всего тела, тому лучше совсем не слышать, не видеть и не пользоваться телом, чем пользоваться как-нибудь. Да то же надлежит сказать и об искусстве. Кто, например, не умеет пользоваться собственною лирою, тот, очевидно, не умеет – и лирою соседа; а кто не умеет пользоваться лирою других, тот не умеет – и своею; таким же образом, не сумеет он пользоваться и другим инструментом, или какою-нибудь вещью. Прекрасно и оканчивается у тебя эта речь, что кто не умеет пользоваться душою, тому лучше дать душе покоя не жить, чем жить, действуя по произволу; а кому жить велит необходимость, тому лучше проводить жизнь в рабстве, чем на свободе: пусть он кормило своей мысли, будто корабля, передаст иному, знающему науку править людьми, – ту науку, которую ты, Сократ, называл политикою, разумея под нею судебность и справедливость. Этим твоим словам и другим подобным, каковых было множество и которые высказаны прекрасно, что, например, добродетель изучима и что о ней надобно стараться больше всего, – этим твоим словам я никогда почти и прежде не противоречил и, думаю, не буду противоречить после; потому что почитаю их убедительными и весьма полезными, так что они будто пробуждают нас от сна. Потом я приложил старание услышать, что следовало за этим, и сперва не тебя, Сократ, спрашивал о том, а сверстников своих и соревнователей, – твоих друзей, или как иначе сказать о них относительно к тебе; притом из этих спрашивал особенно тех, которые слывут у тебя первыми, стараясь разузнать, что говорено было после сего, и, подражая тебе, держал к ним такую речь: «Почтеннейшие! Как же теперь разуметь слышимые нами увещания Сократа к добродетели? Только ли всего требуется тут, и идти далее в этом деле нельзя, чтобы овладеть им окончательно, но во всю жизнь считать своею обязанностью – убеждать еще не получивших убеждения, и чтобы последние в свою очередь убеждали других? Или, согласившись, что это самое должен делать человек, следует нам спросить Сократа и друг друга^[3], что же из этого? Каким образом, скажем, начать нам учение о справедливости? Пусть бы кто-нибудь, видя, что мы, будто дети, и не подозреваем, что есть какая-то гимнастика и медицина, увещевал нас иметь попечение о теле, да еще и укорял, говоря, что стыдно нам всячески заботиться о пшенице, ячмене, садовых растениях и о всем, над чем трудимся и что́ приобретаем для тела, – а относительно того самого не отыскиваем никакого искусства или способа, как бы вышло наилучшим наше тело, хотя такое искусство и есть. Мы, конечно, спросили бы тогда своего увещателя: скажешь ли ты нам, какие это искусства? А он, может быть, отвечал бы: гимнастика и медицина. Спросим же мы и теперь: в чем состоит искусство о добродетели души? И пусть Сократ отвечает».

Тут казавшийся из них самым сильным взялся отвечать на это и сказал мне: искусство, о котором ты слышишь от Сократа, есть не иное, как справедливость. А я возразил: не имя мне нужно, а вот что: медицина, вероятно, называется каким-нибудь искусством; а она совершает два дела^[4]: во‑первых, кроме наличных врачей, всегда приготовляет других; во‑вторых, восстановляет здоровье. Но одно из этих дел есть еще не искусство, а только способ научить и научиться искусству, называемому восстановлением здоровья. То же самое и в занятии домостроительном: одно – дом, другое – домостроительство; то – дело, а это – наука. Подобное должно быть и в справедливости: одно пусть делает справедливыми, как там – художниками, а другое – то, что может делать нам справедливый. Скажи же мне, как назвать это последнее? Собеседник мой, помнится, отвечал, что это есть полезное, другой – что это должное, третий, – что это выгодное, четвертый – что это прибыльное. А я опять сказал: ведь и там – в других искусствах те же имена, то есть делать правильно – значит делать прибыльное, полезное и иное тому подобное; но к чему все это клонится? Каждое искусство выскажет свое собственное дело, как, например, строительное объявит своим делом – хорошо, красиво, по-надлежащему приготовлять деревянные вещи, что самое еще не составляют искусства. Пусть же подобно этому сказано будет и о деле справедливости. Тогда наконец, Сократ, кто-то из твоих друзей, говоривший, по-видимому, с самоуверенностью, отвечал мне, что особенное дело справедливости, не относящееся ни к какому иному искусству, есть – установлять в городах дружбу. Этот, по поводу делаемых ему вопросов, полагал, что дружба есть добро и никогда не бывает злом. Но как скоро спросили его о дружеских отношениях детей и зверей, означаемых у нас тоже именем дружбы, – он не хотел признать этого дружбою, ибо приходилось ему согласиться, что те отношения больше вредоносны, чем добры. Итак, избегая сделанного возражения, он в такой дружбе не видел дружбы и говорил, что те лгут, которые так называют ее: напротив, существенно и поистине дружба, очевидно, есть единомыслие. Потом, на вопрос о единомыслии, – согласие ли в мнениях или знание разумеется под ним, – согласие мнений он унизил; ибо у людей, по необходимости, бывает много таких согласных мнений, которые вредоносны, тогда как дружбу признавал он во всяком случае добром и делом справедливости и потому говорил, что с единомыслием тожественно знание, а не мнение. Когда же мы в своем недоумении дошли до этого, – присутствовавшие казались способными сделать ему возражение и говорили, что его слово возвратилось к прежнему положению: ведь и медицина, замечали они, и все искусства суть некоторое единомыслие относительно к тому, о чем они рассуждают; стало быть, все еще неизвестно, к чему стремится рассматриваемая тобою справедливость, или единомыслие, и не видно, в чем состоит ее дело. После всех, Сократ, спрашивал я и тебя самого, и ты сказал мне, что дело справедливости вредить врагам, а друзьям делать добро. Но впоследствии оказалось, что вредить-то – справедливый никому не вредит, ибо делает все на пользу всем. И этого домогался я от тебя не раз и не два, но настойчиво докучал тебе в течение долгого времени – с той мыслью, что хотя ты и прекрасно делаешь, увещевая людей стараться о добродетели, но тут одно из двух: – либо это только и можешь ты, а далее ничего, – что́ уместно в отношении ко всякому другому искусству, как например, и не будучи кормчим, можно усердно хвалить кораблевождение, для людей весьма важное; – то же касательно других искусств, то же вменит тебе иной и касательно справедливости, полагая, что сколь ни прекрасно превозносишь ты справедливость, это еще не делает тебя знатоком ее, и такое мнение, однако ж, не мое, – так тут одно из двух: или ты не знаешь справедливости, или не хочешь сообщить мне о ней. Поэтому со своим недоумением я пойду, думаю, и к Тразимаху, и всюду, куда могу, пока не захочешь ты прекратить эти обращаемые ко мне увещания. Если бы, например, тебе вздумалось убеждать меня относительно гимнастики, что не должно пренебрегать телом; то в заключение увещательной своей речи ты сказал бы, каково по природе мое тело и в каком ухаживании оно нуждается. Пусть то же будет и теперь. Положим, Клитофон согласен, что смешно об ином иметь попечение, а о душе, ради которой предпринимаются нами все прочие труды, не радеть; положим, то же говорю я и о другом, что за тем следовало и что сейчас было мною изложено: так вот убедительно прошу тебя отнюдь не делать так, чтобы я, как теперь, за одно хвалил тебя пред Лизиасом или пред кем бы то ни было, а за другое порицал. Ведь я буду говорить, Сократ, что для человека, не убежденного тобою, ты дороже всего; а кто почти уже убежден, тому ты полагаешь препятствие для усовершения себя в добродетели и для достижения счастья.

Примечания

¹ Эти первые строки «Клитофона» походят более на надписание, или на схолию, показывающую повод, по которому происходил разговор между Клитофоном и Сократом. Здесь между начальною заметкою и самым текстом нет никакой связи, и заметка эта о Сократе и Клитофоне говорит в третьем лице, чего Платон в своих сочинениях никогда не делает

² Всеми силами избегать, φεύξομαι κατὰ κράτος, – выражение, часто встречающееся у Омира и древних греческих трагиков; но невидно, чтобы употреблял его в своих сочинениях Платон, если исключим диалог под именем Димодоха, в котором оно есть, но который относится также к сочинениям подложным.

³ Спросить Сократа и друг друга, τὸν Σωκράτην καὶ ἀλλήλους ἐπανερωτᾶν. Эта фраза представляется нам вовсе не платоновскою. Платон соединяет собственные имена нередко с каким-нибудь местоимением, но никогда не поставляет пред ними члена, если не требуется особенного указания на лицо, или когда член принимается не вместо местоимения указательного.

⁴ Совершает два дела, διττὰ τὰ ἀποτελούμενα: выражение не платоновское и вообще неточное, хотя оно было в употреблении, особенно во времена позднейшие.