Коридоры больницы пахли хлоркой, несвежим бельём и страхом. Этот запах въедался в стены, в стулья в приёмном покое, в души родственников, тщетно пытающихся прочитать что-то в глазах уставших врачей. Я шла по коридорам, чувствуя, как этот запах обволакивает и меня, возвращая к реальности, которая была гораздо грязнее и непригляднее, чем тёплый воздух и заботливый взгляд Марка в салоне его огромной машины.

Тех, кого искала, обнаружила в палате на первом этаже. Ольга Николаевна лежала бледная, с капельницей, но уже пришедшая в себя. Она смотрела на меня не с упрёком, а с какой-то животной мольбой. Кажется, ей и впрямь было плохо и страшно. И оказалось, что единственным человеком, который мог помочь и поддержать, была я – её никудышная невестка.

А рядом, у кровати, уже вовсю разворачивался спектакль под названием «Игорь – несчастный сын».

Муж увидел меня и тут же перешёл в атаку, даже не поинтересовавшись, как я добралась.

– Наконец-то! Где ты шлялась? Мама чуть не умерла из-за твоего равнодушия! И из-за твоих угроз!

– Моих угроз? – я остановилась в дверях, не решаясь войти внутрь. Слишком душно. Слишком тесно. И от Игоря пахло тем же, чем в коридорах – страхом, но замешанным на дешёвом коньяке и лжи.

– Да! Она всё рассказала! Как ты грозилась нас уничтожить, разорить! Ты довела её!

Ольга Николаевна слабо замотала головой, пытаясь что-то сказать, но Игорь её не слушал. Его глаза блестели лихорадочно. Это была уже не просто истерика, а шантаж в чистом виде, попытка переложить вину и, что важнее, выжать из ситуации хоть что-то.

– Мне нужны деньги, Ирма. Срочно. Чтобы закрыть эти чёртовы займы, пока у мамы не отобрали квартиру! Ты же адвокат, у тебя должны быть накопления! Или возьми кредит! Ты должна!

«Должна». Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и уродливое. Я смотрела на него, на этого человека, которого когда-то любила, и чувствовала только ледяную пустоту и отвращение.

– Я тебе ничего не должна, Игорь. Особенно после того, что увидела в твоём телефоне. Ты набрал долгов не на «проект», а тратил их на другую женщину. Так что решай свои проблемы сам. Со своей юной пассией. Лечение Ольги Николаевны я оплачу, но больше ты не увидишь от меня ни копейки!

Я резко повернулась, чтобы уйти. У меня больше не было сил даже на гнев. Только усталость, пронизывающая до костей, от которой хотелось выть и плакать. Но тут в дверях палаты появилась она…

Молодая, яркая, в дорогой, но безвкусной дублёнке и на каблуках, цокот которых в больничном коридоре был чужеродным неуместным звуком. Блондинка. Та самая, с фотографии. Она бросилась к Игорю с театральным возгласом: «Игорюша, родной! Я примчалась, как только смогла! Как твоя мамочка?»

И тут я наконец-то рассмотрела эту особу. Память, вышколенная годами судебных процессов, изучением тысяч документов, сработала мгновенно. Острые черты, слишком яркий макияж, жадный блеск в глазах. Я точно видела её раньше, но не в жизни, а в материалах дела.

Сразу же вспомнилось дело о мошенничестве с кредитами, которое вела три года назад. Эта красотка проходила как свидетель – якобы пострадавшая гражданская жена, которую обманул сожитель, оформив на неё несколько займов.

Тогда её показания выглядели убедительно, а на суде она ревела так, что закладывало уши. Но у меня, как у адвоката защиты того самого сожителя, были сомнения. Слишком гладко, слишком удобно всё свалилось на одного человека, а «несчастная и обманутая» вышла сухой из воды. У меня не было доказательств, только интуиция и пара нестыковок в её же показаниях. Дело мы тогда проиграли.

И теперь эта хитрая бестия стояла здесь, рядом с моим мужем. Который, судя по всему, стал её новой жертвой. Или соучастником? Неважно… Картина сложилась, – мерзкая и неприглядная.

– Алла Викторовна Семёнова, – сказала я тихо, но так, что в шумной палате наступила тишина. Даже Игорь на секунду осёкся. – Мы с вами, кажется, пересекались в суде на Лесной, три года назад. По делу о мошенничестве…

Мои слова прозвучали подобно выстрелу. Главное, чтобы меня не зацепило рикошетом.