— Кира, я тебя втянул в этот блудняк, мне нас и вытаскивать! — почти орёт на меня Давид, когда мы утром пьём кофе.

Разговор уже перешёл на повышенные тона, так как этот упрямец пытается доказать, что сам способен решить все проблемы, ну прям альфа-самец, а не киллер в бегах.

— Ты хочешь, чтобы я до старости торчала в этой дыре? Ну ладно я, а Матильду чем кормить будем? Это тебе не сторожевой пёс, которому можно кость бросить! — уже перехожу на ультразвук, ибо доводы разума исчерпаны подчистую.

Кошка издаёт в этот момент сонно-недовольное «мяу-у-уч», явно негодуя от того, что мы слишком шумим по её мнению. Ну и перспектива питаться костями ей явно не по нраву.

На секунду мы с мужчиной замолкаем, сбитые вступлением Матильды. Но благодаря ей градус накала страстей чуть спадает. Поэтому просто буравим с Давидом друг друга взглядами, которые в более впечатлительных людях, прожгли бы дыру.

— Ладно, какие у тебя предложения? — наконец произносит он.

— Нужно позвонить моему отцу! — отвечаю обречённо.

Конечно, мне и самой не хочется это делать, ибо батя опять начнёт меня пилить и упрекать в том, что я везде нахожу приключения на свою задницу, но сейчас другого выхода просто нет. Перспектива того, что нас отыщут те, кто идут по следу Давида, нравится мне ещё меньше.

— И что твой отец сделает? Кто он вообще такой? — чуть надменно спрашивает собеседник, явно продолжая считать меня деревенской простушкой.

— Скажем так… У него Солнцевская группировка пыталась бизнес отнять, но зубы сломала. А ещё он на стрелки ездил без сопровождения! А сейчас по пятницам с прокурором и губернатором города в баню ходят. Достаточно авторитетный для тебя человек? — интересуюсь ехидно, глядя, как вытягивается лицо киллера от удивления.

— Ладно, звони… — наконец выдыхает он. — Связь есть только на пригорке, пойдём провожу!

Мы выходим на улицу, и я полной грудью втягиваю прохладный ароматный воздух настолько чистый, что кружится голова. Ветер что-то поёт в вершинах сосен, убаюкивая и настраивая на полный дзен; где-то чирикают на разные голоса разговорчивые птички; солнце нежно дразнит солнечными зайчиками.

— Как хорошо… — выдыхаю невольно.

А почему бы и впрямь не остаться посреди первозданного леса вместе с этим красавчиком, с которым так надёжно и спокойно? Может, это и есть настоящее счастье, которого так ищет моя мятежная душа?

Но тут же гоню от себя соблазнительные мысли. Во-первых, мы с Давидом почти ничего не знаем друг о друге. Во-вторых, невозможно провести всю жизнь в бегах. Рано или поздно его выследят…

Мужчина вдруг обнимает меня, прижимая к себе, и я тихонько вздыхаю от нахлынувшего счастья. После невероятной ночи обжигающей страсти, тело кажется одновременно удивительно лёгким, но при этом словно чужим, а ноги едва меня держат. Вот теперь я понимаю, что значит «затрахать до полусмерти».

— Только не начинай, я больше не могу! — жалуюсь я.

— Что-то не так? Я сделал тебе больно? — с тревогой интересуется Давид, кладя пальцы на мой подбородок и заставляя поднять глаза.

— Ты сделал мне очень хорошо… Даже слишком! — произношу, внезапно смущаясь и отводя назад.

Губы спутника нежно, едва ощутимо накрывают мои, и в этом столько нежности, что становится не по себе.

Я отстраняюсь и ускоряю шаг, направляясь к бугру, на котором должна быть спасительная связь. Пожалуй, впервые я чего-то по-настоящему боюсь, — до дрожи в коленях, до паники, до леденящего панциря внутри… Я боюсь влюбиться в Давида.

Словно почувствовав моё настроение, он держится на отдалении, но я чувствую его внимательный взгляд, дарующий мне ощущение уверенности и безопасности.

Наконец, телефон показывает, что поймал сигнал и тут же набираю номер отца. Он берёт трубку почти сразу.

— Пап, не задавай вопросов. У меня большие проблемы. Приезжай срочно. Дело жизни и смерти. Я сейчас сброшу координаты, где меня искать. Больше говорить не могу, телефон скоро разрядится! — тараторю в трубку.

Ожидаю, что батя начнёт возмущаться или задавать вопросы, но он крайне лаконично и уверенно сообщает: «Высылай. Я уже выезжаю, дочь!» Последнее слово он произносит с такой заботой, что на глаза накатывают слёзы. Но сейчас не время предаваться сантиментам, поэтому быстро и деловито отправляю сигнал со своим местоположением. Делаю это как раз вовремя, — телефон печально и прощально пиликает, а затем выключается.

— Он скоро приедет… — сообщаю Давиду, стоящему рядом.

— Подождём в сторожке, там безопасней.

Мы возвращаемся в домик и расходимся по разным углам, даже избегая смотреть друг на друга. Между нами висит недосказанность и неопределённость, но каждый не хочет начинать разговор, а, может, и не надо разговаривать и что-то выяснять? Это было лишь короткое, но яркое приключение, похожее на след падающей звезды, когда едва успеваешь загадать желание.

Время тянется невыносимо медленно, еле ползёт, словно оса, прилипшая к варенью. Мне хочется заговорить с Давидом, но вижу, как он напряжён, — каждая мышца рельефного тела обозначилась чётче, губы плотно сжаты, а пальцы отбивают чуть слышно частую дробь по столу. Ну полуприкрытые веки меня уж точно не обманывают, ведь вижу, как мужчина буквально сканирует окружающее пространство цепким взглядом.

Только сейчас я вдруг понимаю, с каким опасным человеком связалась. Но почему-то всё равно ему доверяю так, как никому раньше. А ещё впервые мне так не хочется отпускать мужчину. Впиваюсь ногтями в ладошки, заставляя себя унять эти дурацкие мысли. Мы переспали один раз, а я уже придумала, в какой цвет покрасим стены нашей гостиной и как назовём детей.

Мне вдруг становится нестерпимо горько. Ну почему, как только я нашла человека, которому готова подарить своё сердце, он оказывается киллером в бегах?!

Словно почувствовав моё состояние, Матильда гордо и неспешно подходит ко мне и сама запрыгивает на колени, хотя раньше никогда так не делала. Глажу её за ухом, чувствуя, как напряжение внутри исчезает, а затем под мурлыканье, больше похожее на тарахтение трактора, приваливаюсь к стене и погружаюсь в тревожный сон.

Мне снится, что мы с Давидом прогуливаемся вдоль морского прибоя, радуясь закатному солнцу и песням волн. Здесь мы в безопасности и можем ничего не бояться. Мужчина прижимает меня к себе, улыбается, а затем поднимает и начинает кружить. Счастье небывалых размеров, наполняет меня, кажется, что парю в небесах.

Но в этот момент раздаётся резкий стук, точнее, грохот. Открываю глаза, и с ужасом понимаю, что наша избушка просто ходит ходуном. Ощущение такое, что в внутрь ломится медведь…

Но когда дверь резко распахивается, едва не влетая внутрь сторожки, понимаю, что была недалека от истины.

— Доча, ты здесь? — орёт здоровенный мужик, вваливаясь внутрь и щурясь после яркого солнечного света.

Да по равнению с моим батей, медведь — пушистая детская игрушка.

Но в этот момент Давид буквально взмывает со своего места, одновременно выхватывая пистолет. Меня покрывает холодный липкий пот. А что, если он специально провернул хитрую многоходовую партию, чтобы добраться до моего отца? Возможно, я просто выступила в роли наживки?

— Не-е-е-е-ет! — ору я, бросаясь между мужчинами. Напряжение в комнате достигает предела, даже воздух становится густым, — хоть ножом режь.

— Кира, кто это? — весьма буднично интересуется батя, словно ему в лицо не направлен ствол.

Хотя уверена, что ему не привыкать, у моего предка за плечами такой богатый и не очень законный опыт, — его уже сложно чем-то напугать.

— И у меня тот же вопрос, Кир! — схожим тоном произносит Давид.

Мужчины буравят друг друга тяжёлыми прожигающими взглядами, вступив в визуальную дуэль. Пространство скоро заискрит от такого напряжения.

— Детка, у тебя из-за него проблемы? — отец почти переходит на рык, словно превращаясь в несокрушимого льва.

— Кира, здесь какой-то блудняк! Я знаю этого человека, он не может быть твоим отцом! — уверенно сообщает беглый киллер.

Это что за гадская Санта-Барбара и индийское кино в одном флаконе? Кажется, я сейчас взорвусь!

— А ну-ка, замолчали! Оба! — ору так, что в лесу с тревожным щебетом взмывает стайка птиц. — Давид, спрячь ствол! Бать, убери руку из кармана, я знаю, что у тебя там тоже оружие! Если хотите друг друга перестрелять, то хотя бы без моего участия. Но умоляю, не делайте этого, ведь я люблю вас!

Последние слова уже выкрикиваю сквозь слёзы, а затем оседаю на пол, чувствуя, как меня накрывает волна с истерики, — непреодолимой, бессмысленной и беспощадной.

— Любишь? — переспрашивают они хором с одинаковой ошарашенной интонацией.

Но я уже не могу ответить, — реву с подвыванием, раскачиваясь из стороны в сторону, шмыгаю носом некрасиво, тру глаза, забыв о наращённых ресницах. Чем сильнее стараюсь себя контролировать, тем больше меня трясёт. Отбиваю зубами чечётку так, что вообще ничего не слышу, кроме того, как дорогущие виниры бьются друг о друга.

— Доча, ты чего? — раздаётся голос отца рядом, а затем его огромные лапищи легонько встряхивают меня за плечи.

— Паа-а-а-а-а-ап… — всхлипываю, как маленькая, и утыкаюсь ему в плечо, портя рубашку остатками макияжа.

— Кира… — раздаётся с другой стороны, и вижу, как рядом на полу присаживается Давид.

Даже сквозь расплывчатую пелену слёз затетно, как он встревожен.

— Давии-и-и-и-ид! — всхлипываю ещё горше и хватаю его за руку.

— Так, кажется, пришло время нам поговорить… — задумчиво произносит беглый киллер, нежно поглаживая мою ладонь двумя пальцами, словно играя в «сорока-сорока».

Удивительно, но от этих круговых прикосновений, мне вдруг становится легче, а истерика постепенно уходит.

— Кира, ты должна кое-что услышать, — начинает Давид задумчиво. — Я знаю твоего отца… Именно он был моим объектом, его я должен был убить, но не смог, точнее — не стал!

— О как... — выдыхает батя. — Время охерительных новостей.

И я сейчас с ним согласна, как никогда раньше.