Третий день начался с тишины — не пустой, а набухшей, как грозовая туча, которая ещё не решила, где разрядиться.

Лилит не спала. Лежала на спине, глядя в потолок, где лепнина складывалась в узор, который она уже выучила наизусть: виноградные лозы, переплетённые с чем-то, что могло быть змеями или просто фантазией скульптора, давно рассыпавшегося в прах. Она считала завитки — не потому что это помогало уснуть, а потому что считать означало думать, а думать означало не рассыпаться. Тридцать семь завитков слева от трещины. Двадцать один справа. Трещина шла наискось, как река на карте, и заканчивалась у карниза, где штукатурка потемнела от времени или от чего-то, о чём она предпочитала не гадать.

Тело болело. Не сильно — тупо, привычно, как болит после длинной смены в лаборатории, когда стоишь восемь часов и забываешь пообедать. Только здесь не было ни лаборатории, ни смены, ни обеда, который можно забыть. Здесь был холод каменных стен, запах лаванды и полированного дерева, и синяки на запястьях — четыре параллельные полосы, точные, как разметка на мерном цилиндре, — оставленные пальцами дворецкого, когда он перехватил руку с ножницами.

Она услышала их раньше, чем увидела.

Шаги — два набора, идеально синхронных, как метроном, разделённый пополам. Потом — щелчок замка, тот самый, тяжёлый, из другого века, и полоса коридорного света на полу, и два силуэта в дверном проёме, неотличимые друг от друга.

Близнецы вошли, и комната стала меньше.

Старшая несла поднос. На подносе — тарелка, накрытая серебряной крышкой, стакан с чем-то тёмно-красным, что Лилит сначала приняла за вино, но запах — железистый, густой — сказал другое, и она отвернулась. Рядом с тарелкой — таблетки, три штуки, белые, без маркировки.

Младшая несла одежду. Что-то длинное, тёмное, сложенное аккуратно, как в похоронном бюро.

— Время, — сказала старшая, и это было не приветствие и не объяснение, просто слово, которое обозначало, что выбора нет.

Лилит села на кровати. Одеяло сползло, и холод комнаты лёг на плечи, на руки, на шею — ту самую шею, которую она прятала, убирая волосы, которую открывать означало давать информацию.

— Я не голодна, — сказала она.

Старшая поставила поднос на прикроватный столик. Сняла крышку. Под ней — мясо, тёмное, почти сырое, тонко нарезанное, рядом — хлеб, масло в фарфоровой розетке, яйца, сваренные вкрутую. Всё выглядело так, как выглядит завтрак в дорогом отеле, если бы дорогой отель находился в аду и обслуживал гостей, которых привезли в багажнике.

— Ешь, — сказала младшая, и её голубые глаза, ясные и пустые, остановились на Лилит с выражением, которое она уже научилась читать: не просьба, не совет, стадия перед принуждением.

— Я сказала — не голодна.

Они переглянулись. Тот самый обмен взглядами — мгновенный, бессловесный, древний, — после которого всегда что-то происходило. Лилит видела его дважды за эти дни и оба раза то, что следовало за ним, было хуже того, что было до.

Старшая села на край кровати. Близко — слишком близко, так что Лилит ощутила холод, исходящий от её кожи, не температуру тела, а что-то другое, как от мраморной столешницы в морге. Она взяла вилку с подноса, наколола кусок мяса и поднесла к губам Лилит — медленно, аккуратно, почти заботливо, если не замечать того, как её свободная рука легла на затылок Лилит и сжала, фиксируя голову.

— Открой рот.

Лилит стиснула зубы. Мясо коснулось губ — тёплое, с запахом крови и розмарина, — и она мотнула головой, пытаясь вывернуться, но пальцы на затылке сжались крепче, ногти впились в кожу за ушами, и боль была короткой и точной, как укол иглы.

— Мы можем делать это каждое утро, — сказала младшая, наблюдая. Она стояла у окна, скрестив руки, и свет, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, ложился на её лицо так, что одна половина была освещена, а другая утонула в тени, и разница между ними была разницей между тем, что она показывала, и тем, чем была. — Или ты можешь есть сама. Выбор за тобой.

— У меня нет выбора, — сказала Лилит сквозь стиснутые зубы. — Перестаньте делать вид, что он есть.

Старшая наклонилась ближе. Её карие глаза — тёмные, бездонные — оказались в нескольких сантиметрах от лица Лилит, и дыхание было холодным, с привкусом меди, как воздух над старым колодцем.

— Ты права, — прошептала она, — выбора нет. Но есть разница между тем, как это происходит. Легко — или больно. Тихо — или громко. С синяками — или без. Он не любит синяков. Мы тоже предпочитаем без.

Она разжала пальцы на затылке — не отпустила, просто ослабила хватку, как ослабляют поводок, давая собаке иллюзию свободы в пределах двух шагов.

Лилит молчала. Считала. Не завитки на потолке — секунды. Секунды до момента, когда она примет решение, потому что решение нужно было принять, и оно не было между «есть» и «не есть», оно было между «сохранить силы» и «потратить их на сопротивление, которое ничего не изменит». Химик в ней — тот самый, который каждое утро ставил будильник на шесть сорок пять и наливал воду в стакан, зная что не выпьет, — этот химик считал переменные и знал ответ раньше, чем она хотела его услышать.