Недели превратились в однообразную череду дней, окрашенных в серый цвет. Работа, переговоры, встречи. Всё то же самое, только теперь это было лишено какого-либо смысла, кроме накопления цифр на счетах — тех самых, что теперь обеспечивали Дашу и сына. Ирония судьбы, чёрт возьми.

Сегодняшний ужин с партнёрами из Гамбурга прошёл в ресторане, где за полгода до развода я отмечал с Дашей нашу годовщину. Тогда она смеялась, смущаясь, когда я кормил её с вилки пирожным тирамису, и прижималась ко мне, когда за окном начался дождь. Теперь за столом сидели ухоженные, холодные немцы и пара местных дельцов. И девушки. Тонкие, длинноногие, с идеальным макияжем и пустыми глазами, готовыми на всё.

Они ловили мой взгляд, улыбались, поправляли волосы. Одна, брюнетка с нагловатым прищуром, даже «случайно» задела мою ногу под столом.

Раньше это работало. Адреналин, вызов, игра. Сейчас — лишь скука и отвращение. Они были как красивая, дорогая посуда: гладкие, блестящие, но пустые внутри. Ни искры, ни огня, ни того самого упрямства в глазах, которое заставляло сердце биться чаще.

Бесхарактерность. Готовность на всё за высокую цену. В какую бы позу их ни поставили — всё стерпят, всё простят, лишь бы остаться в плюсе.

На их фоне Даша выглядела недоступной. Она не терпела, всегда отвечала. За это её и ненавидел отец, считая строптивой. А я за это её и уважал. И боялся потерять. Потому что такая — одна. И её невозможно купить, запугать или сломать. С ней можно было только договориться. Или потерять.

Я отмахнулся от всех предложений «продолжить», сославшись на усталость.

Партнёр, один из немцев усмехнулся, с намёком:

— Понятно, Данилов, дела, дела.

Они думали, я спешу к другой женщине. Но я спешил в пустую, слишком тихую квартиру, где единственный звук был звук улицы, который слышно в приоткрытое окно.

Я вошёл, скинул пиджак на спинку кресла и повалился на диван лицом вверх. Разглядывая потолок с модными софитами.

Деньги, проекты, сделки — всё это превратилось в механическую рутину, бессмысленный гул. Аскетичная чистота квартиры, которую раньше ценил, теперь давила. Здесь не пахло пирогами, не слышалось сопения спящего младенца, не было её лёгких шагов из комнаты в комнату.

В тишине зазвонил телефон. Я посмотрел на экран. Лера.

Ирония судьбы. Та самая, из-за которой у нас с Дашей всё и рухнуло. Мы давно уже не встречались с Лерой, но она иногда звонила. Наверное, думала, что однажды я снова сорвусь. Позови я её сейчас — она приедет. Быстро, без вопросов, с той же готовностью. От одной этой мысли стало ещё гадливее.

Я отклонил звонок и вырубил звук. Хотел уже положить, но пальцы сами потянулись к её номеру. К тому, что был сохранён просто как «Даша», без фамилии, без сердечек. Просто «Даша».

Я делал это сто раз за эти недели. Набирал, смотрел на экран и сбрасывал. Вспоминая слова Акима: «Не дави. Дай ей отдышаться. Любое твоё вторжение сейчас — шаг назад».

Но сегодня… сегодня тоска была острее. Она измучила меня, оставляя после себя беспросветную пустоту. Мне было плевать на шаги назад. Мне нужно было просто… услышать её.

Я нажал «вызов».

Гудки. Раз, два, три… Я уже представлял, как она, увидев моё имя, с презрением отклонит вызов. Или вообще не станет смотреть, занятая сыном.

Четвёртый гудок. И вдруг тишина на полсекунды, а потом…

— Да?

Её голос. Тихий, настороженный, без «алло». Просто «да». От этого одного слога у меня перехватило дыхание.

— Привет, — выдавил я, и голос прозвучал хрипло, непривычно для меня самого.

— Привет, — ответила она. Ничего больше. Ждала.

Я закрыл глаза, прижав ладонь ко лбу. — Не занята?

— Ярика спать укладываю, — сказала она. И после небольшой паузы: — А что?

«А что?» Хороший вопрос. Что я мог сказать? Что я лежу в пустой квартире и медленно схожу с ума от её отсутствия? Что все эти недели я только и делал, что боролся с диким желанием сорваться, приехать и просто постоять под её окном? Что её лицо — единственное, что я вижу, когда закрываю глаза?

Слова Акима зашумели в голове, но были сметены этой жгучей, животной потребностью высказаться. Я больше не мог.

— Я… — голос сломался. Я сглотнул ком в горле, заставил себя говорить дальше, прямо, без увёрток, без моей привычной бравады. — Я пиздец, как соскучился по тебе.

В трубке воцарилась тишина. Глухая, бездонная. Я даже дыхания её не слышал. Я замер, чувствуя, как сердце бьётся где-то в висках, готовое выпрыгнуть. Я только что перешёл черту.

Она не бросила трубку. Просто молчала.

Потом её голос, ещё тише — Саша… не надо.

— Я знаю, — прошептал я, прикрыв глаза ладонью. — Я знаю, что не надо. Я просто… не выдержал. Прости.

Снова пауза. Потом шорох, тихий звук поцелуя, обращённый не ко мне. Детское гуление. Ярик был у неё на руках. Захотелось их увидеть хотя бы через видеосвязь. — Мне нужно идти. Он не засыпает. — Да. Конечно. Иди.

Я ждал, что она скажет «пока» или просто положит трубку. Но она снова заговорила — Аким… он передал всё. Бумаги. Спасибо.

— Это не… не надо благодарностей. Это просто… что должно было быть сделано давно, — я с трудом подбирал слова, чувствуя, как они застревают в горле.

— Всё равно. Спасибо. И она положила трубку.