В архитектуре есть такое понятие — «фасадность».

Это когда ты проектируешь здание так, чтобы с улицы оно выглядело безупречно. Идеальные пропорции, чистые линии, дорогое панорамное остекление, в котором красиво отражаются облака. Глядя на такой фасад, комиссия удовлетворенно кивает, а прохожие восхищенно фотографируют его на смартфоны. Здание кажется эталоном. Оно вписывается в социальные СНиПы, не нарушает красных линий и всем своим видом демонстрирует абсолютное, стопроцентно

пристойное поведение

.

Никому из этих прохожих нет дела до того, что происходит за этим стеклом. Никого не волнует, что в подвалах могут гнить трубы, что несущие стены заливали в спешке из дешевого бетона, а вентиляция спроектирована так, что люди внутри задыхаются.

Главное — картинка. Главное, чтобы всё выглядело «пристойно».

Я лежала в горячей ванне в своем номере московского отеля, смотрела на потолок и думала о том, что вся человеческая мораль строится по тем же самым ублюдским законам фасадности.

Что вообще такое «пристойное поведение»?

Если верить общепринятым нормам, то моя жизнь в Европе с Джулианом была эталоном пристойности. Мы два успешных, красивых профессионала. Мы никогда не повышаем друг на друга голос. Мы делим счет в ресторане, уважаем личные границы, стучимся перед тем, как войти в комнату, и обсуждаем наши проблемы тихими, размеренными голосами за бокалом вина.

Даже измены у нас регламентированы и упакованы в красивую обертку «полиамории» и «высокого уровня доверия». Я пришла к своему жениху, сказала ему, что спала с бывшим, а он не стал бить посуду или швырять меня в стену. Он спокойно снял пиджак и попросил рассказать подробности, чтобы возбудиться.

Всё тихо, цивилизованно, без драм. Идеальный, глянцевый европейский фасад. Только вот внутри этого здания — склеп.

Там нет жизни.

Там холодно так, что сводит кости.

Этот цивилизованный суррогат не способен выдержать ни одной настоящей сейсмической нагрузки.

А что такое непристойное поведение?

Непристойно — это врываться в чужую спальню посреди ночи, чтобы наорать из-за чертежей. Непристойно читать чужие медицинские документы без спроса. Непристойно приставлять к девчонке охрану, швырять ее в тонированный джип. Непристойно приходить на презентацию конкурентов и пожирать глазами главного архитектора так, что это видят все инвесторы.

Непристойно — это когда мужчина, узнав о том, что к его женщине прикоснулся другой, разбивает кулаки в кровь о кирпичную стену.

Марк Соболев — это ходячий, пульсирующий концентрат непристойного поведения.

Он нарушает все мыслимые и немыслимые границы. Он ломает двери вместо того, чтобы в них стучать. Он диктатор, эгоист и манипулятор, который сначала выжигает тебя дотла, а потом из этого же пепла заставляет отстраивать себя заново.

Но парадокс заключался в том, что именно в его «непристойности» было больше честности, любви и настоящей защиты, чем во всем моем стерильном европейском мирке.

Когда мне зашивали руку без анестезии, Джулиан бы, наверное, стоял рядом, сочувственно вздыхал и говорил о том, как это нарушает мои права пациента. А Марк просто сжал мою ладонь, передал мне свою силу, и плевал на всех врачей и протоколы.

Когда я тонула в жалости к себе из-за шрамов, Марк не стал вести со мной психотерапевтические беседы о принятии тела. Он просто встал на колени и поцеловал их, навсегда лишив их уродства в моих собственных глазах.

Я провела рукой по воде.

Моя жизнь всегда была наполнена теми, кого общество клеймило «непристойными». Моя мать. Проститутка, наркоманка, сгнившая заживо. Приличные люди брезгливо переходили на другую сторону улицы, завидев её. Но эти же приличные люди не знали, как в девяностые эта «непристойная» женщина мыла полы ледяной водой на трех работах до стертых в кровь коленей, чтобы купить мне зимние сапоги.

Рита. Золотая девочка, которая сейчас играет в «пристойный» брак с наследником империи Воронцовых. Для всего интернета и светской Москвы она — идеальная жена, эталон благополучия. Шикарный фасад. А за фасадом — воющая от боли девчонка, которая глушит коктейли в баре, потому что человек, которого она по-настоящему любит, оказался трусом, выбравшим «пристойную» репутацию вместо неё. Паша испугался осуждения. Испугался гнева Соболева. Он выбрал фасад, оставив Риту гнить в фундаменте их тайны.

И куда их теперь это привело?

* * *

Свернув последние чертежи, я устало потерла глаза. Рабочий день, вытянувший из меня все соки, наконец-то подошел к концу.

— Ань, нам нужно поговорить, — глухо произнес Марк, откидываясь в своем кресле и глядя на меня тем самым тяжелым, сканирующим взглядом, от которого по спине бежали мурашки.

— Потом, Марк Александрович. У меня дела, — быстро отрезала, запихивая планшет в сумку.

Меньше всего мне сейчас хотелось оставаться с ним наедине и выяснять отношения.

Как раз в этот момент стеклянная дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Рита.

Они не изменяют своим традициям даже, спустя пять лет.

— Закончили? — бодро спросила она, переводя взгляд с меня на отца.

— Ага. Идем?

— Куда? — тут же нахмурился Марк. Его голос мгновенно заледенел, приобретая привычные собственнические нотки диктатора.

— Анька тату делать будет! — радостно, на весь кабинет сообщила Ритка, едва ли не подпрыгивая от предвкушения. — Очень хочу посмотреть.

— Зрелище не для слабонервных, — сухо бросил Соболев и поморщился.

Я закатила глаза.

— Как дети малые, а у самого-то эта надпись сбоку… под общей анастезией делал?

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.

Марк замолчал.

Мы уставились друг на друга. В его темных, глубоких глазах сначала мелькнуло удивление, а затем начала медленно расползаться та самая дьявольская, порочная искра удовлетворения.

А я стояла и не сразу понимала, ЧТО именно только что ляпнула.

— Э-э-э… — вдруг протянула Рита. Нахмурившись, она перевела совершенно ошарашенный взгляд с меня на своего невозмутимого отца. — А когда это ты успела увидеть у папи тату?

Мое сердце оборвалось и ухнуло куда-то в желудок.

Я с силой прикусила щеку с внутренней стороны, чувствуя, как лицо моментально заливает предательский, обжигающий жар.

Проболталась.

Господи, какая же я идиотка! Татуировка Марка находилась на ребрах и увидеть ее, когда он был в рубашке, было физически невозможно.

— Рит, идем, а? — выдыхаю, понимая, что всё — назад дороги нет. Все всё поняли, все молодцы.

— Так вы помирились, что ли? — визжит Ритка, когда я буквально выталкиваю ее из кабинета. — Помирились⁈

— Я в процессе, Марго! — кричит вслед Марк, и я показываю ему средний палец, отчего он начинает громко смеяться.

* * *

— Ну так что? — спрашивает Ритка, не моргая смотря на то, как мастер выводит рисунок у меня между грудей.

Жужжание тату-машинки сливается с легкой, пульсирующей болью, но я лишь морщусь, стараясь дышать ровно.

— Что?

— С отцом у вас что?

— Ничего, работаем вместе.

— Ага, это ты своему Джулиану рассказывай. Видела его тату — значит, раздевала.

Машинка мастера на секунду перестает жужжать. Парень в черных перчатках вопросительно поднимает брови, переводя взгляд с меня на Риту.

— Они с моим папи были страстными любовниками, пока не разбежались из-за своей дурости, — зачем-то абсолютно спокойно и буднично объясняет мастеру Ритка.

Тот на нее удивленно смотрит, философски кивает, словно в его салоне каждый день обсуждают интимную жизнь лауреатов архитектурных премий, и возвращается к работе. Машинка снова начинает тихо гудеть.

— Ты действительно хочешь подробности, как я увидела тату? — скептически выгибаю бровь.

Подруга пожимает плечами.

— Ну да.

Хмыкаю.

— Ну, значит, было так. Как всегда ругаемся, потом он срывает с меня одежду, я с него халат, потом он ставит меня раком и…

— Боже, Ань, я же не об этом! — Рита морщится, всплеснув руками, а тату-мастер беззвучно смеется, пряча улыбку за медицинской маской.

— Да боже, ну переспали разок, с кем не бывает, а пока он спал, утром увидела. Когда он ее сделал?

— Года три, кажется, назад. Как пить окончательно бросил.

В груди что-то резко, болезненно обрывается. Я даже забываю о жгучей боли под кожей.

— Марк… пил?

— О, подруга, по-черному, — Рита тяжело вздыхает, и с ее лица слетает вся легкомысленность. — Пашка его вытаскивал. Потом вроде папи оживал, а через какое-то время снова запивал. Думали зашивать ехать уже. Страшное время было.

Воздух в салоне вдруг становится густым и тяжелым. Мой идеально выстроенный, логичный мир снова дает трещину.

— Но… он же железный, Рит, — шепчу, неверяще глядя на нее. — Он всегда всё контролирует. И тогда… Он же остался с Анжеликой. У него всё было нормально.

Рита смотрит на меня с таким глубоким, вымученным укором, что мне хочется провалиться сквозь кушетку.

— Ань. Ты иногда такая умная в своих чертежах, и такая непроходимая дура в жизни.

Она придвигается ближе, опираясь локтями о свои колени.

— Никакой Анжелики в том смысле, в каком ты себе напридумывала, там не было. У мамы рак дура. Папи тащит ее с того света чисто на своем упрямстве и бабках. Он возится с ней из чувства долга и ради меня. Ни когда у них ни чего не было, он ее терперь не может… ну ты поняла.

Мои пальцы с такой силой впиваются в край кушетки, что белеют костяшки.

— А он гордый, — продолжает Рита, безжалостно добивая меня правдой. — Ты не стала слушать, хлопнула дверью, и он решил: раз не веришь, значит, иди к черту. А сам вернулся и просто сломался. Мой отец, который небоскребы строит, посыпался как карточный домик. Он работал сутками, чтобы не думать, а по ночам глушил виски до отключки. Потому что его белка заблокировала его везде, где только можно.

Машинка мастера жужжит, вбивая чернила под мою кожу, но я больше не чувствую физической боли. Вся боль сейчас сконцентрирована где-то в районе солнечного сплетения.

— Вот всё приходится снова делать самой, ничего без меня не можете, — бормочет подруга, и вот тут я окончательно перестаю ее понимать. — Сначала они, два упрямых барана, жизнь свою в унитаз сливали. Свела. Так нет, разосрались, и даже поговорить, объяснить друг другу ничего не могут. Ну вот что вы за люди-то?

— В смысле «свела»? — мой голос садится, превращаясь в сип.

Ритка замолкает.

Моргает часто, глядя на меня.

В ее глазах мелькает паника, и она, как истинная Власова, решает применить свою любимую тактику защиты — нападение.

— Когда собираешься рассказать Марку о Верке? — резко, как выстрел, переводит она тему.

Мое сердце останавливается. Буквально.

— Рита, — резко сажусь на кушетке, отталкивая руку мастера. Машинка угрожающе взвизгивает в миллиметре от моей кожи. — Что значит свела?