Марина подчинилась. Она активировала тот самый механизм отчуждения, который спасал её в двадцать лет: она представила, что её тело — это просто кусок мяса, инструмент, который сейчас используют. Она начала издавать те самые надрывные, ритмичные стоны, которые когда-то приносили ей славу и деньги. Она выгибалась на скамье, имитируя наслаждение от боли, пока Тихонов с жестоким удовлетворением вбивал пластик в её влагалище, заставляя стенки растягиваться до предела.

Тихонов, заведенный её профессиональной покорностью, не остановился на одном стакане. Он выдернул пластик одним резким рывком, заставив Марину вскрикнуть от неожиданности, и тут же потянулся к полке с детскими вещами, стоявшей прямо над ними. Его рука схватила тяжелый, плотный резиновый мячик для развития моторики — один из тех, что с пупырышками по всей поверхности. Марина в ужасе посмотрела на этот предмет; она знала, что из-за своей формы и плотности он будет входить гораздо болезненнее, чем любой из тех фаллосов, что использовались в индустрии.

В этот момент в её сознании всплыл кадр из фильма «Городские джунгли», где её заставляли использовать массивные силиконовые расширители, которые не выходили сами по себе. Она помнила, как после той сцены чувствовала себя выпотрошенной, как её внутренности казались растянутыми и изношенными, словно старая резинка. Тогда она верила, что это временное состояние, которое лечится отдыхом и дорогими мазями. Теперь же, глядя на мячик в руках Тихонова, она поняла, что эта «растяжка» стала её пожизненным приговором, а раздевалка детского сада — её новой съемочной площадкой.

— Смотри, какой забавный аксессуар, — усмехнулся лейтенант, прижимая пупырчатый шар к её плоти. — Интересно, сколько таких в тебя влезет?

Он начал вводить мяч медленно, с каким-то садистским удовольствием, наслаждаясь тем, как Марина судорожно вцепляется пальцами в края деревянной скамьи. Каждый пупырышек на резине ощущался как отдельный удар, царапающий нежную слизистую. Марина чувствовала, как её тело буквально разрывается надвое, но вместо того чтобы умолять его остановиться, она начала снова стонать. Это был рефлекс выживания: если она будет играть роль «наслаждающейся шлюхи», возможно, он закончит быстрее. Она выгибала спину, имитируя экстаз, хотя на самом деле в её глазах стояли слезы от жгучей, распирающей боли.

Тихонов, заведенный ее профессиональным подчинением, не остановился на одном мячике. Он выдернул его с резким, чавкающим звуком, который эхом разнесся по пустой раздевалке, и на мгновение замер, глядя на ее тяжело дышащее тело. В его глазах читалось почти животное любопытство: он хотел проверить, где заканчивается предел ее эластичности. Марина лежала на скамье, ее бедра мелко дрожали, а внизу живота пульсировала тупая, распирающая боль. Она чувствовала себя как старая, растянутая перчатка, которую снова и снова пытаются натянуть на что-то слишком большое.

— Ты ведь помнишь, как в «Белоснежке» тебе вставляли две бутылки одновременно? — прошептал он, обходя ее и заглядывая в лицо. — Мне всегда было интересно, как ты при этом дышала.

Марина закрыла глаза, и перед ней вспыхнул кадр из того самого фильма: холодный свет софитов, запах дешевого грима и два стеклянных цилиндра, которые буквально раздвигали ее плоть, лишая возможности дажее свести ноги. Тогда она чувствовала себя объектом, деталью сложного механизма, созданного для того, чтобы доставлять визуальное удовольствие тысячам мужчин по ту сторону экрана. Она вспомнила, как режиссер тогда кричал, чтобы она «не зажималась», и как она, задыхаясь, пыталась имитировать оргазм, пока стекло врезалось в ее внутренние стенки. Сейчас, в раздевалке «Звёздочки», эта память стала ее проклятием: она знала, что ее тело способно выдержать почти любой ужас, но эта способность теперь работала против нее.

Тихонов вдруг замолчал. Марина открыла глаза и увидела, что он смотрит на дверь. В коридоре послышался приглушенный детский голос и смех. Это был Коля. Видимо, он решил вернуться за какой-то забытой игрушкой или просто не мог уйти, терзаемый любопытством. Тихонов не вздрогнул; напротив, на его лице появилась хищная, торжествующая улыбка. Он не сделал попытки прикрыться или отпустить Марину. Вместо этого он схватил ее за волосы, заставляя запрокинуть голову и смотреть на него.

— Слышишь? Твой маленький фанат вернулся за продолжением, — прошептал Тихонов, и в его голосе сквозило извращенное предвкушение.

Он не просто не остановился, он решил превратить присутствие ребенка в часть своего перформанса. Марина почувствовала, как его рука с силой прижала её к скамье, а вторая рука потянулась к стопке пластиковых папок, лежавших на соседнем столе. Он выбрал одну из самых жестких, с острым металлическим зажимом по краю. Марина в ужасе замерла. Она вспомнила одну из самых жестоких сцен своего прошлого, когда режиссер заставил её использовать острые грани пластиковых коробок, чтобы добиться «настоящего» выражения боли на лице, которое зритель примет за запредельный экстаз. Тогда она научилась разделять сознание и плоть, представляя, что она — это просто оболочка, в которую что-то вставляют. Теперь она снова включила этот режим, хотя сердце колотилось в горле, заглушая звуки шагов Коли в коридоре.

Тихонов с резким, почти насильственным толчком ввел край папки в неё. Острый угол металла полоснул по нежной слизистой, вызывая вспышку острой, электрической боли. Марина вскрикнула — не по сценарию, а по-настоящему, и этот звук, казалось, заполнил всю раздевалку. Но Тихонов лишь сильнее сжал её волосы, заставляя её смотреть в сторону двери, где уже показалась маленькая фигурка мальчика. Коля застыл в проеме, его глаза расширились, впитывая картину: его добрая нянечка, раздвинутая и беспомощная, а над ней — отец, который с холодным лицом продолжает вбивать в неё офисную принадлежность.

— Кричи, Мальвина! — приказал лейтенант, и его голос стал стальным. — Кричи так, чтобы он знал, как сильно ты это любишь. Помнишь, как в «Городских джунглях», когда тебе вбивали в задницу стеклянный стакан? Давай, воспроизведи этот звук!

Марина почувствовала, как в горле пересохло, а сознание начало расслаиваться. В этот момент она перестала быть Мариной, воспитателем старшей группы, и снова стала Мальвиной — тем самым продуктом индустрии, чья задача заключалась в том, чтобы превращать страдание в товар. Она вспомнила ту самую сцену из «Городских джунглей»: холодный бетонный пол, ощущение чужеродного стекла, которое растягивало её до предела, и команду режиссера «Громче! Еще больше страсти!». Тогда она научилась извлекать из себя звуки, которые не имели ничего общего с удовольствием, но идеально продавали его зрителю.

Она открыла рот и закричала. Это был надрывный, театральный стон, смесью которого были отчаяние и выученная техника. Она выгибала спину, прижимаясь к жестким доскам скамьи, и заставляла свой голос вибрировать на тех самых нотах, которые когда-то заставляли миллионы мужчин по всему миру сглатывать слюну. Она видела, как Коля, застывший в дверях, сжимает кулачки, вглядываясь в этот кошмар с недетским, тяжелым осознанием. Мальчик видел не любовь, а механическую, вымученную покорность, и эта правда была страшнее любого физического насилия.

Тихонов, раззадоренный этой картиной, перестал использовать папку. Он выдернул её с резким звуком, заставив Марину содрогнуться, и тут же, не давая ей перевести дыхание, навалился на неё всем весом, вбивая в неё свой член. Его движения были рваными, жестокими, лишенными какой-либо нежности. Он двигался в такт её фальшивым крикам, словно дирижировал этим спектаклем унижения. Марина чувствовала, как внутри всё горит, как старые травмы из десятков фильмов отзываются в теле тупой, ноющей болью. Она вспомнила, как в двадцать один год её заставляли принимать в себя троих мужчин одновременно, и как тогда, в «Белоснежке», она тоже чувствовала себя раздвинутой, пустой, превращенной в проходной двор.

— Смотри, Коля, смотри, как твоя нянечка умеет развлекаться! — прорычал Тихонов, ускоряя темп. — Она настоящая звезда, она знает, как правильно кричать!

Марина чувствовала, как реальность окончательно рассыпается на части. Она больше не была в детском саду, она была в эпицентре кошмара, где декорации из мягких ковров и рисунков на стенах смешивались с воспоминаниями о грязных простынях и запахе хлорки в дешевых студиях. Тихонов продолжал вбивать в неё себя, используя её тело как манекен, а голос Коли, который всё еще молчал в дверях, казался ей призрачным эхом из другого мира. В этот момент она вспомнила съемки «Белоснежки», когда её заставляли держать в роту и заднице одновременно несколько предметов, пока трое мужчин сменяли друг друга, не давая ей даже секунды, чтобы просто вдохнуть. Тогда она научилась смотреть в потолок, фокусируясь на одной точке, чтобы не видеть лиц тех, кто её использует. Сейчас она снова применила эту технику, уставившись в трещину на потолке раздевалки, стараясь превратить себя в камень.

— Давай, Мальвина, не останавливайся! — рявкнул Тихонов, и его рука с силой вцепилась в её горло, не перекрывая дыхание, но заставляя её голову неестественно выгнуться. — Покажи мальчику, как ты работала в своих лучших фильмах!

Он резко сменил ритм, нанося глубокие, почти болезненные толчки, которые заставляли её внутренние органы сжиматься. Марина почувствовала, как из глаз брызнули слезы — не от удовольствия, а от осознания своего полного бессилия. Она вспомнила, как после одного из особенно жестких съемочных дней в двадцать один год она часами лежала в ванне с теплой водой, пытаясь смыть с себя ощущение чужеродности, которое оставалось внутри даже после того, как все предметы были извлечены. Это ощущение «расширенности» и пустоты преследовало её годами, и теперь Тихонов вернул её в то состояние, методично уничтожая всё, что она успела построить за десять лет тишины.

Внезапно Тихонов замер. Он почувствовал, что она больше не сопротивляется, что она полностью сдалась, превратившись в покорную машину. Его это, кажется, немного разочаровало, но в то же время возбудило. Он резко выдернул себя из неё, и Марина бессильно обмякла на скамье, чувствуя, как по бедрам стекает что-то липкое и горячее. Она не знала, была ли это смазка, кровь или просто следы его триумфа. Лейтенант, тяжело дыша, начал медленно одеваться, даже не глядя на неё, словно она была старым, изношенным предметом мебели, который больше не представляет интереса.

Тихонов застегивал ремень, и этот резкий звук кожи о кожу прозвучал в тишине раздевалки как выстрел. Он наконец перевел взгляд на Колю, который всё так же стоял в дверях, словно приклеенный. Мальчик не плакал, не кричал, он просто смотрел — глубоко, осознанно, с каким-то пугающим взрослым сочувствием, смешанным с отвращением. Эта сцена окончательно стерла грань между реальностью и фильмом; Марина почувствовала, что сейчас она находится в самом центре своего самого постыдного кадра, только теперь камеру заменял взгляд ребенка.

— Всё, Коленька, прогулка окончена, — бросил лейтенант, подходя к мальчику и бесцеремонно хватая его за плечо. — А теперь слушай внимательно. Если хоть одно слово о том, что ты здесь видел, вылетит из твоего рта дома или в садике, твоя любимая нянечка больше никогда сюда не вернется. Она уедет очень далеко, в место, где нет детей, и будет делать то, что ей прикажут. Понял?

Коля медленно кивнул, не отрывая взгляда от Марины. Она лежала на скамье, всё еще обнаженная, с растрепанными волосами и затуманенным взглядом. В этот момент она вспомнила, как в одном из своих ранних фильмов, «Секреты за закрытой дверью», её заставляли играть роль заложницы, которую наказывают за молчание. Тогда она имитировала страх, чтобы зритель почувствовал напряжение. Сейчас же страх был подлинным, он сковывал её легкие, не давая сделать полноценный вдох. Она видела, как лейтенант буквально выталкивает ребенка из комнаты, и дверь с глухим стуком закрылась, оставив её одну в оглушительной тишине.

Марина медленно села, чувствуя, как тело отзывается ноющей, распирающей болью. Внутри всё горело — следствие использования линейки, мячика и грубых толчков Тихонова. Она потянулась к своей одежде, но заметила, что он намеренно разбросал её вещи по всей раздевалке. Ей пришлось встать на ноги, и в этот момент она почувствовала, как из неё вытекает что-то теплое и липкое. В памяти всплыл эпизод из съемок «Белоснежки», когда после использования стеклянных трубок она обнаружила на простынях красные пятна. Тогда режиссер просто сказал: «Это нормально, Мальвина, это делает сцену более настоящей», и заставил её продолжать сниматься, игнорируя внутренние разрывы. Сейчас, в «Звёздочке», никакой режиссер не скажет ей, что это нормально. Это было свидетельство её окончательного падения.

Марина медленно собирала свои вещи, ощущая, как каждый шаг отзывается тупой пульсацией внизу живота. Она нашла свою нижнюю часть белья, которая была заброшена в угол, и, взглянув на неё, вдруг вспомнила, как в начале своей карьеры её учили «подготавливать» тело к съемкам. Она вспомнила холодные залы ожидания, запах дешевого грима и бесконечные очереди из таких же девушек, которые, как и она, пытались превратить себя в эластичную резину, чтобы вместить в себя всё, что задумал режиссер. Тогда ей казалось, что это своего рода искусство — искусство податливости. Теперь же, в тишине детского сада, эта податливость ощущалась как предательство собственного «я».

Она наконец смогла привести себя в порядок, но ощущение инородности внутри не проходило. Тихонов оставил после себя не только физическую боль, но и ментальный след, который невозможно было смыть водой. Марина подошла к зеркалу и увидела в нем не воспитательницу Марину, а обрывки Мальвины: размазанная помада, покрасневшие глаза и взгляд, в котором застыла покорность. Она вспомнила одну из своих самых жестких сцен, где её заставляли имитировать полную потерю сознания после многочасового марафона с несколькими партнерами. Тогда она просто закрывала глаза и представляла, что находится в другом месте, где её никто не видит и не трогает. Сейчас она попыталась сделать то же самое, но перед глазами стояло лицо Коли.