— Пожалуйста... Евгений... прекратите... — прошептала она, но её голос был заглушен новым, резким толчком.

Тихонов, окончательно потерявший всякий контроль, схватил с соседней полки тяжёлую пластиковую игрушку-сортировщик. Он с каким-то животным остервенением прижал её к её бедру, а затем, не вынимая своего члена, попытался с силой втиснуть острый край игрушки в её влагалище. Марина вскрикнула — на этот раз не фальшиво, а от настоящей, обжигающей боли. Она вспомнила, как в фильме «Белоснежка и три гопника» один из актёров использовал стеклянную колбу, и как она чувствовала, что её плоть готова разорваться, но продолжала улыбаться в камеру, потому что режиссёр требовал «лицо блаженства». Сейчас же блаженства не было. Была только холодная, липкая реальность детского сада «Звёздочка», запах пластика и взгляд испуганного ребёнка.

Коля, не в силах отвести глаз, сделал один неуверенный шаг вперёд. Он протянул руку, словно хотел забрать свою игрушку, которая теперь была инструментом извращённого удовольствия лейтенанта. Тихонов заметил это движение и, вместо того чтобы остановиться, с силой толкнул Марину лицом ещё глубже в стол, так что её лоб с глухим стуком ударился о поверхность.

— Стой на месте, мелкий! — рявкнул Тихонов, не прекращая своего ритма. Его голос, обычно командный и сухой, сейчас вибрировал от животного возбуждения. — Смотри внимательно. Вот так выглядит настоящая работа твоей нянечки. Она профи, Коля! Профи в том, что ей впихивают!

Марина почувствовала, как из глаз брызнули слезы. Боль в лобной части головы смешалась с пульсирующим ощущением распирания внутри. Она вспомнила, как десять лет назад на одной из съемок в ее задний проход вводили огромный, холодный стеклянный цилиндр, пока двое мужчин смеялись над тем, как она пытается сохранить равновесие, стоя на четвереньках. Тогда она привыкла отключать мозг, превращаясь в биомеханизм, выполняющий функцию. Но сейчас, глядя на маленькие, дрожащие пальчики Коли, она не могла «выключиться». Она была здесь, в этой комнате, в этом позоре.

Тихонов, почувствовав, что Марина окончательно сломлена, решил довести сцену до своего идеала. Он вырвал из своего члена пластиковый сортировщик, который всё еще частично находился внутри неё, и с резким, влажным звуком выкинул его на пол, прямо к ногам ребенка. Затем он схватил её за волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на него.

— Ну что, Мальвина? Где твой голос? — прошипел он. — Я хочу слышать тот самый стон из «Белоснежки», когда ты принимала в себя бутылку. Давай, выдай мне этот звук!

Марина открыла рот, но вместо звука из её горла вырвался сдавленный, хриплый всхлип. В этот момент она почувствовала, как её сознание снова предательски уплывает в те самые павильоны десятилетней давности. Перед глазами вспыхнули кадры из «Белоснежки»: она помнила, как режиссер кричал ей в ухо, чтобы она стонала громче, когда в её задний проход медленно вводили стеклянную бутылку с узким горлышком. Тогда она научилась превращать физическую боль в вокальный экстаз, создавая иллюзию наслаждения там, где была лишь раздирающая пустота. Она помнила, как её тело дрожало от напряжения, пока она пыталась не выплюнуть пластиковую трубку, которая забивала ей рот, лишая возможности даже просто дышать. Сейчас, под тяжестью Тихонова, она почувствовала, что эта старая, отработанная привычка — имитировать удовольствие, чтобы выжить, — снова берет верх.

— Давай же! — Тихонов с силой вбился в неё, почти сбивая с ног, и его рука сжала её волосы настолько крепко, что Марина почувствовала, как кожа на скальпе натянулась до предела.

Она закричала. Это был не крик о помощи и не стон боли, а тот самый, выверенный годами профессиональный звук — высокий, надрывный, переходящий в притворный оргазм, который когда-то сделал её звездой порноиндустрии. Она выгнула спину, имитируя экстаз, который заставлял Тихонова дышать тяжело и рвано. Он зарычал от восторга, чувствуя, как «Мальвина» окончательно вернулась в этот кабинет. Для него это был триумф — он не просто взял её тело, он заставил её снова стать тем самым товаром с экрана, стёрв всё, чем она была последние десять лет.

Коля стоял неподвижно, его маленькие плечи дрожали. Он видел, как его любимая Марина Сергеевна, которая каждое утро встречала его доброй улыбкой и помогала завязывать шнурки, теперь издавала странные, пугающие звуки, пока какой-то мужчина грубо двигал ею, как куклой. Мальчик посмотрел на разбросанный по полу конструктор, на синюю деталь, которая всё ещё лежала рядом с его ботинком, и в его глазах отразилось глубокое, взрослое непонимание. Он не знал слова «шантаж» или «порнография», но он видел, что происходит что-то по-настоящему страшное, и эта картина навсегда выжглась в его детской памяти.

Тихонов, достигший своего пика, с глухим стоном выплеснул в неё всё своё возбуждение, не прекращая сжимать её волосы. Когда он наконец отстранился, он не спешил уходить. Он медленно расстегнул ширинку, поправляя форму, и с насмешливым видом посмотрел на Марину, которая всё ещё лежала лицом в столе, тяжело и прерывисто дыша. Внутри неё всё ещё ощущалось инородное присутствие — остатки пластика и металла, которые он вводил в неё с такой жестокой страстью. Она чувствовала, как по бедрам стекает что-то липкое и горячее, и эта физическая грязь казалась ей сейчас единственной реальностью.

Тихонов медленно обернулся к Коле, который всё ещё стоял в оцепенении, глядя на них. Лейтенант не выглядел смущенным; напротив, в его взгляде читалось хищное удовлетворение. Он подошел к мальчику и, присев на одно колено, похлопал его по плечу, словно старого приятеля.

— Видишь, Коля, какая Марина Сергеевна молодец? Она просто показывала тебе, как правильно играть в «прятки» с секретами. Только это очень взрослые секреты, понимаешь? — Тихонов усмехнулся, и эта усмешка была полна яда. — Ты ведь хороший мальчик, правда? Хорошие мальчики не рассказывают о секретах, иначе им перестанут давать конфеты. Или, что еще хуже, их любимых учителей заберут из садика навсегда.

Марина, всё ещё прижатая к столу, почувствовала, как холодный пот прошибает её до костей. Она медленно подняла голову, её волосы спутались, а на лбу виднелось красное пятно от удара. Глядя на Колю, она увидела в его глазах не только страх, но и какое-то новое, пугающее знание. Он больше не видел в ней святой наставницы; теперь она была для него кем-то другим — кем-то сломанным и грязным. В этот момент она вспомнила, как десять лет назад после съемок «Белоснежки» она часами отмывала себя в душе, пысьтаясь смыть ощущение чужого присутствия, запах резины и металла. Но тогда она смывала физическую грязь. Сейчас она понимала, что никакое мыло не поможет стереть этот вечер из памяти ребенка.

Тихонов поднялся, поправляя китель. Он взглянул на Марину, которая пыталась прикрыться остатками юбки, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонек власти.

— Ты ведь понимаешь, что это был только первый сеанс, Мальвина? — Тихонов произнес это почти шепотом, наклонившись к самому её уху. — Теперь ты понимаешь, что твоя жизнь в «Звездочке» зависит не от твоих заслуг как педагога, а от того, насколько качественно ты будешь исполнять мои сценарии.

Он выпрямился и, не глядя на Марину, взял Колю за руку. Ребенок шел за отцом молча, его маленькая ладошка выглядела жалкой в огромном кулаке лейтенанта. Перед тем как выйти из группы, Тихонов остановился в дверях и обернулся, бросив через плечо:

— Завтра в это же время. И подумай, что еще из этого кабинета может оказаться внутри тебя. Фантазия — это то, чего мне не хватало в тех старых фильмах.

Когда дверь за ними захлопнулась, в комнате воцарилась такая тишина, что Марина слышала, как в коридоре тикают настенные часы. Она осталась лежать на столе, не в силах пошевелиться. Внутри неё всё еще пульсировала тупая боль, а инородный предмет — та самая ложка, которую Тихонов в спешке забыл извлечь — продолжала раздражать ткани, напоминая о произошедшем при каждом вдохе.

Она медленно сползла на пол, и её взгляд упал на синюю деталь конструктора, оставленную Колей. Марина потянулась к ней, и пальцы дрожали так сильно, что пластик с глухим стуком покатился по линолеуму. В этот момент её накрыла волна воспоминаний: она вспомнила, как в двадцать один год, снимаясь в сцене с «гопниками», она лежала на грязном матрасе в холодном ангаре, а режиссер заставлял её принимать в себя стеклянную бутылку, которая была слишком тяжелой и холодной. Тогда она думала, что это вершина её унижения, что хуже быть не может. Она помнила, как задыхалась, чувствуя, как стекло растягивает её изнутри, и как она смотрела в объектив камеры, стараясь скрыть слезы за фальшивой улыбкой.

Марина медленно поднялась с пола, чувствуя, как ноги дрожат, а тело кажется чужим и натруженным, словно она снова провела двенадцать часов на съемочной площадке под палящими софитами. С трудом справившись с металлическим предметом, который Тихонов оставил внутри неё, она с глухим стоном извлекла ложку. Звук металла, ударившегося о край пластикового таза, прозвучал в тишине группы как выстрел. Она смотрела на этот кусок столовой утвари, испачканный её слизью и позором, и чувствовала, как её охватывает глухая, безысходная ярость.

Она подошла к зеркалу, висевшему в уголке для переодевания детей. Из отражения на неё смотрела женщина с размазанной тушью и красным пятном на лбу. В этом взгляде не было больше той мягкости, которой она так гордилась последние десять лет. Теперь в глазах читалась та же пустота, что и у двадцатилетней Мальвины, когда та лежала на холодном бетоне, ожидая, пока в неё введут следующий, еще более массивный резиновый фаллос. Она вспомнила, как в одном из своих самых известных фильмов её заставили имитировать оргазм, пока в неё одновременно входили двое мужчин, а третий вбивал ей в горло стеклянный цилиндр. Тогда она научилась разделять сознание и плоть: тело принадлежало зрителю, а душа пряталась где-то глубоко в темном углу, там, где никакой режиссер не мог её достать.

Но теперь этот «темный угол» был разрушен. Тихонов не просто воспользовался её телом — он втащил её прошлое в пространство, которое она считала своим святилищем. Марина огляделась вокруг: разноцветные коврики, рисунки детей на стенах, аккуратно сложенные кубики. Всё это теперь казалось декорациями к новому, самому жестокому фильму в её карьере, где роль «жертвы» была прописана до мельчайших подробностей. Она представила, как завтра она снова будет улыбаться детям, будет рассказывать им сказки о добрых волшебниках, зная, что в её сумке или в шкафу с игрушками Тихонов может потребовать спрятать любой предмет для их следующей «игры».

Внезапно её мысли прервал звук. В коридоре послышались шаги — видимо, охранник обходил здание перед закрытием. Марина в панике начала собирать свои вещи, лихорадочно поправляя юбку и пытаясь стереть с лица следы надругательства. Она действовала на автомате, как когда-то на съемочной площадке, когда ей нужно было за секунды переодеться из образа «невинной невесты» в «доступную шлюху», чтобы не задерживать график съемок. Эта профессиональная привычка к быстрой адаптации сейчас была её единственным спасением, позволяя не сойти с ума от осознания произошедшего.

Следующее утро началось с оглушительной, почти физически ощутимой тишины. Марина стояла у окна, наблюдая, как родители один за другим высаживают детей из машин. Каждый раз, когда кто-то из взрослых улыбался ей, кивал или говорил «доброе утро», она чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Её кожа всё ещё горела в тех местах, где пальцы Тихонова оставили глубокие багровые следы. Она надела плотную блузку с высоким воротником и длинную юбку, стараясь скрыть следы вчерашнего кошмара, но ощущение инородности не покидало её. Ей казалось, что запах того самого пластика и металла въелся в её поры, что любой, кто подойдет ближе, почувствует аромат позора.

Когда в группу зашел Коля, Марина на мгновение замерла, едва не выронив из рук книгу с картинками. Мальчик не стал бежать к ней, как обычно. Он остановился в двух шагах, глядя на неё странным, изучающим взглядом. В этом взгляде не было детской непосредственности — только какое-то тяжелое, преждевременное знание. Марина хотела что-то сказать, обнять его, извиниться за всё, что он увидел, но слова застряли в горле. Она вспомнила, как в одном из своих фильмов «Мальвину» заставили играть роль испуганной школьницы, которую наказывает строгий учитель. Тогда она умело имитировала трепет и смущение, но сейчас её собственный страх был настоящим. Она видела, как Коля украдкой посмотрел на стол с игрушками, и её сердце пропустило удар.

Весь день прошел как в тумане. Марина механически руководила занятиями, читала стихи, помогала детям обедать, но её сознание постоянно возвращалось к образу Тихонова. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху в коридоре, к каждому звуку открывающейся двери. Она знала, что он придет. И самое страшное было в том, что она уже начала внутренне готовиться к этому. Она поймала себя на мысли, что в её голове снова всплывают инструкции режиссера десятилетней давности: «расслабься», «не сопротивляйся», «представь, что тебе это нравится». Она ненавидела себя за эту автоматическую покорность, за то, что её тело, обученное десятилетием эксплуатации, снова переходило в режим «инструмента».

К вечеру, когда последний ребенок был забран, Марина осталась в группе одна. Она медленно обходила помещение, и её взгляд упал на полку с хозяйственным инвентарем. Там лежали пластиковые стаканы, салфетки, тяжелые ножницы для творчества. Она почувствовала, как её охватывает приступ тошноты, когда она представила, что из этого списка Тихонов может выбрать «аксессуар» для сегодняшнего вечера. Она вспомнила сцену из «Белоснежки», где ей пришлось терпеть в себе стеклянный цилиндр, пока она пыталась произнести какой-то бессмысленный текст. Тогда она думала, что это предел её унижения, но теперь она понимала: настоящий ужас не в предметах, а в том, что её жизнь превратилась в бесконечный ремейк старого порнофильма, где режиссером стал мстительный полицейский.