Ложный удар.

День выдался на редкость ясным и теплым. Солнце, щедрое на ласку, заливало золотом холмы, раскинувшиеся за городскими стенами. Легкий ветерок доносил ароматы луговых трав и свежей листвы, и казалось, что сама природа празднует этот безмятежный час. Королева Цин-Цин, отложив на время государственные дела, позволила себе эту небольшую роскошь, конную прогулку в кругу самых близких.

Она ехала неспешной рысью на своем белоснежном жеребце, чья стать и грация были под стать его хозяйке. Рядом, на вороной кобыле, держалась старшая дочь, Календис. Их разговор был легок и прерывист, как полет бабочки. Они обсуждали новую поэму придворного барда, делились планами на грядущий летний фестиваль. Цин-Цин с теплотой иногда поглядывала на дочь. В ней, уже взрослой и рассудительной, она все еще видела ту своевольную девочку, что когда-то пряталась от уроков в дворцовом саду.

— Ты слишком задумчива сегодня, мама, — прервала тишину Календис.

Ее голос звенел, как серебряный колокольчик.

— Все еще размышляешь о поэме Лаэроса? Признаюсь, финал меня разочаровал. Слишком много скорби для такого светлого слога».

Цин-Цин мягко улыбнулась, переводя взгляд с далеких вершин на лицо дочери.

— Скорбь, дитя мое, — это лишь оборотная сторона радости. Лаэрос не пишет о печали, он пишет о цене, которую платит вечность. Его «Слеза Изначального Древа» — это не ода увяданию, а гимн памяти.

— Памяти о том, чего никогда не было? — лукаво прищурилась принцесса. — По-моему, он просто не смог придумать достойную рифму к слову «рассвет».

Королева рассмеялась, и этот смех, чистый и мелодичный, заставил встрепенуться птицу в ближайшей роще.

— Возможно, и так. Но разве эти строки не прекрасны?

Она на мгновение прикрыла глаза, и слова полились сами собой, тихие и напевные, словно колыбельная древних времен:

— Когда последний лист падет с ветвей,

И мир уснет под саваном зимы,

Не плачь о лете, о тепле лучей,

А вспомни шепот первозданной тьмы.

Она хранит не смерть, но семена,

Тех снов, что станут явью наяву.

И в каждой капле горького вина

Живет лоза, пронзившая траву…

Королева замолчала. Календис смотрела на нее с восхищением.

— Когда ты цитируешь, мама, кажется, будто сами деревья начинают слушать. Но все же, мне больше по душе героические баллады. Про подвиги, про драконов, про любовь, что сильнее любой магии!

— Однажды, Календис, ты поймешь, что самая сильная магия и есть память, — тихо ответила Цин-Цин, вновь направляя жеребца вперед. — Она связывает нас с теми, кто ушел, и с теми, кто еще не пришел в этот мир. Она, корень нашего народа.

Принцесса не стала спорить, лишь задумчиво кивнув, вглядываясь в горизонт. Разговор плавно перетек на обсуждение нелепых панталон гномьего посла, и вскоре их смех снова наполнил утренний воздух.

По другую сторону, чуть позади, словно тень, следовал капитан личной гвардии Галахад. Его лицо, как всегда, было невозмутимо, а взгляд внимательно скользил по окрестностям, но даже его суровый облик не мог нарушить царившую вокруг идиллию. За ними пестрой вереницей тянулась остальная свита. Фрейлины, перешептывавшиеся о своих секретах, молодые аристократы, пытавшиеся щегольнуть друг перед другом выправкой, и несколько гвардейцев, замыкавших процессию.

Позади королевской семьи, в самой гуще аристократической молодежи, велась своя, не менее оживленная беседа. Лорд Эларан, чьи волосы цвета платины были искусно заплетены в сложную косу, склонился к леди Лианне, известной своим острым языком и безупречным вкусом.

— Вы слышали последние новости из Цитадели Грохочущих Гор? — понизив голос, спросил он. — Говорят, гномы снова недовольны пошлинами на руду. Их посол вчера на приеме метал такие взгляды в сторону Ее Величества, что, казалось, его борода вот-вот вспыхнет от негодования.

Лианна изящно хмыкнула, поправив изумрудную брошь на плече.

— Гномы всегда чем-то недовольны, мой дорогой Эларан. Это их естественное состояние. Гораздо интереснее то, что обсуждали в западном крыле дворца. Новый указ королевы об Охранных Рощах. Полный запрет на вырубку в лесах, старших пятисот лет. Торговцы древесиной в ярости. Говорят, это подорвет строительство флота.

— Флот подождет, — вмешался в разговор молодой лорд Мердил, подъехав к ним. — Древние леса — это наше наследие. Я считаю, королева поступила мудро. Куда важнее, кто будет распорядителем на Летнем Фестивале. Моя тетушка утверждает, что эту честь окажут дому Тиндарос, чтобы закрепить их лояльность после того некрасивого инцидента с контрабандой лунного камня.

— Тиндарос? — протянула Лианна, и в ее голосе прозвучала неприкрытая ирония. — После скандала? Какая щедрость! Видимо, их казна оказалась убедительнее их репутации.

Разговор на мгновение утих.

Они достигли широкого зеленого луга, в центре которого, словно сапфир в изумрудной оправе, поблескивало небольшое озеро. В народе его звали Зеркалом Дриады. Говорили, что в безветренную погоду его гладь отражала не небо, а сокровенные мечты того, кто в него заглянет.

Воздух здесь был иным, густым, напитанным влагой и сладковатым запахом цветущей водяной лилии. Над самой кромкой воды висела легкая дымка, а в камышах стрекотали невидимые насекомые. Тишина казалась живой, дышащей.

— Мама, давай остановимся здесь! — воскликнула Календис, указывая на пологий берег, усыпанный гладкой галькой. — Я хочу коснуться воды!

— Прекрасная мысль, — согласилась Цин-Цин.

Она как раз собиралась отдать приказ, но бросила мимолетный взгляд на Галахада. Капитан не любовался пейзажем. Его тело было напряжено, а взгляд цвета грозового неба не отрывался от зеркальной глади озера. Он не просто смотрел, он слушал. Слушал тишину, и она ему не нравилась. Пропало пение птиц, замер ветер, даже стрекот в камышах стал глуше, словно его что-то давило. Обычный эльф счел бы это признаком полуденного зноя, но для Галахада, чьи инстинкты были отточены десятилетиями службы, это было дурным знаком. Словно невидимый хищник затаил дыхание перед прыжком.

Он едва заметно качнул головой, давая королеве понять, что ему не по душе эта остановка. Его рука легла на эфес меча, не для угрозы, а по привычке, ища уверенности в холодной стали. Он чувствовал это кожей. Тонкую, едва уловимую вибрацию в воздухе, словно кто-то дергал за невидимые струны.

Цин-Цин как раз собиралась предложить спешиться и устроить небольшой привал на берегу, как вдруг почувствовала на коже легкую, влажную прохладу.

Словно из ниоткуда, с озера пополз туман. Не серые, унылые клочья, а густая, молочно-белая пелена, которая с невероятной скоростью пожирала пространство. Солнце потускнело, превратившись в расплывчатое пятно, а затем и вовсе исчезло. Яркие краски мира сменились оттенками серого.

Никто не выказал особого беспокойства. Такие внезапные туманы были частым явлением в этих местах, связанных с древней магией воды. Еще на прошлой неделе они точно так же попали в плотную мглу, которая рассеялась так же стремительно, как и появилась.

— Опять проказы водяных духов, — со смешком заметил кто-то из свиты.

— Главное, чтобы они не утащили мои новые сапоги! — донесся другой голос, но он уже прозвучал глуше, утопая в белой пелене.

— Смыкайте строй! — раздался резкий, как удар хлыста, приказ Галахада. — Глаза востро!

Это была последняя отчетливая фраза, которую услышала Цин-Цин, прежде чем мир окончательно растворился.

Туман был не просто влажным и холодным. Он был плотным, почти осязаемым, и пах сырой землей и тиной, как со дна глубокого омута. Он крал звуки, искажал расстояния.

— Держись рядом, Календис, — спокойно произнесла Цин-Цин, хотя ее собственное сердце начало биться чуть быстрее.

Эта внезапная тишина давила на уши.

— Я здесь, мама, — тут же отозвался голос дочери, но он донесся будто издалека, лишенный своего обычного звонкого тембра.

Королева натянуто улыбнулась, стараясь сохранить самообладание. Она была правительницей, воительницей, она не должна была поддаваться мимолетному страху. Она хотела спросить дочь, не зябко ли ей, хотела подбодрить ее шуткой, но слова застряли в горле. Что-то неуловимо изменилось. Тишина перестала быть просто отсутствием звука. Та стала живой, враждебной сущностью. Исчезли не только голоса. Исчезло само ощущение присутствия других, тепло тел, дыхание лошадей, едва слышный скрип седел. Она была одна. Абсолютно одна.

— Календис? — позвала королева снова, гораздо громче, и ее собственный голос показался чужим и слабым в этой ватной пустоте.

Ответа не последовало.

Ледяной обруч сжал сердце королевы. Паника, холодная и острая, как осколок льда, впилась в душу.

— Капитан Галахад!

Голос её прозвучал властно и резко, но сорвался на последнем слоге.

Тишина. Густая, вязкая, неестественная тишина, которая, казалось, насмехалась над ней. Ее свита, ее гвардия, ее капитан, ее дочь, все исчезли, будто их проглотила эта молочная бездна. Их смыло, как песчаные фигурки на берегу во время прилива.

Жеребец под ней беспокойно переступил с ноги на ногу, прядая ушами. Цин-Цин крепче сжала поводья, стараясь унять собственную тревогу. Это уже не было похоже на обычный туман. Это было что-то иное, неправильное. Она решительно ударила коня пятками в бока, направляя его туда, где, по ее расчетам, должно было находиться озеро.

Через несколько шагов в белой пелене проступил темный силуэт. Это был берег. А на самой кромке воды стояла одинокая фигура. Календис. Цин-Цин спешилась, бросив поводья. Ее сапоги вязли в мокрой траве.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, спешиваясь. — Где все? И где твой конь?

Фигура медленно обернулась. Это действительно была Календис. Ее платье, ее волосы, черты ее лица. Но на губах играла странная, незнакомая, хищная улыбка, которая совершенно не вязалась с образом ее дочери.

— Мама, я хотела тебе кое-что показать, — проговорила она тягучим, медовым голосом.

— Что именно? — настороженно спросила Цин-Цин, останавливаясь в нескольких шагах.

— Подойди ближе.

Календис поманила ее пальцем.

— Это можно увидеть только с самого края.

Несмотря на дурное предчувствие, Цин-Цин сделала шаг вперед. Материнский инстинкт, беспокойство за дочь пересилили осторожность. Она подошла почти вплотную, вглядываясь в неподвижную гладь озера. И в этот миг фигура дочери сделала резкое, молниеносное движение. Из-за спины сверкнул тонкий стилет, и прежде чем королева успела отшатнуться, её лезвие с невероятной скоростью вонзилось правительнице в горло.

Жгучая, ослепляющая боль обожгла шею. Изо рта хлынула горячая кровь. Цин-Цин изумленно распахнула глаза, глядя на улыбающееся лицо той, кого она считала своим ребенком. Она медленно опустилась на колени, инстинктивно пытаясь зажать страшную рану руками. Между пальцев сочилась кровь. Из горла вырвался лишь булькающий хрип. Зрение начало затуманиваться, мир поплыл, окрашиваясь в багровые тона.

«Почему… — подумалось ей с изумлением и шоком. — Почему она это сделала? Неужели из-за трона?»

— Ого, — протянула дочка с насмешкой, отирая окровавленный кинжал об одежду правительницы. — Неужели сама королева Цин-Цин, пала ниц на колени? Зрелище, я скажу тебе, мама, достойно лучших хронистов.

— Почему?- наконец удалось прохрипеть ей.

— Да потому что, я тебя ненавижу, — прошептала ей в побелевшее лицо дочка.

Она с небрежностью подняла ногу и толкнула носом сапога мать. Та упала на землю, всё ещё пытаясь тщетно зажать рану на горле.

«О, боги. Я просто не верю во всё происходящее!»

Перед тем, как окончательно провалиться во тьму, она увидела, как из тумана, словно призрак мщения, возник капитан Галахад. Его лицо было искажено яростью. Сверкнул клинок, и он, не колеблясь ни мгновения, насквозь пронзил тело Календис.

Время потеряло свою линейность. Оно могло быть часом, а могло, вечностью. Цин-Цин не знала. Она очнулась от ощущения легкого прикосновения к руке. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу вязкого ила.

Она лежала в своих покоях. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, мягко освещал знакомую обстановку. Горло не болело, но ощущалась странная скованность, будто на шее был тугой ошейник. Она осторожно коснулась его. Повязка. Плотная, но мягкая.

Королева скосила взгляд. У кровати сидели ее дети. Средняя дочь Иларин и сын Таэлион. Их лица были бледны и полны тревоги. Рядом стоял придворный лекарь, смешивая в чаше какие-то травы.

— Что… — не повиновался её голос, а изо рта вырвался лишь слабый, едва слышный хрип. — Что случилось?

И тут память вернулась. Не постепенно, а одним сокрушительным ударом. Туман. Улыбка. Боль. И Галахад, пронзающий мечом ее старшую дочь. Тело обуял ледяной ужас, не имевший ничего общего с пережитым нападением. Календис. Ее девочка. Мертва. Но почему? Почему она это сделала? Почему?!

В этот миг тяжелые двери в покои отворились, и на пороге появился капитан Галахад. Глаза Цин-Цин расширились от ужаса и ненависти. Убийца. Он убил ее дочь!

Но следом за ним в комнату вошла Календис. Живая, невредимая, без единой царапины. Она подошла к кровати, и ее лицо было полно сочувствия и беспокойства.

«Что… — мысленно спросила королева. — Что происходит?»

— Мама, мы так испугались, — начала рассказывать дочка, и ее голос был настоящим, родным, без той жуткой медовой сладости. — Когда появился туман, мы сначала не волновались. Но потом ты пропала. Мы с капитаном Галахадом бросились на поиски. Звали тебя, но ответа не было. Остальные тоже рассеялись во мгле. Началась паника.

Цин-Цин молча слушала, не понимая всё ещё произошедшего.

— А потом я вас случайно увидел, Ваше Величество, — вступил в разговор капитан, и его голос был ровным и почтительным. — Вы стояли у озера рядом с принцессой Календис. Но дело в том, что настоящая принцесса в этот самый момент находилась в пяти шагах позади меня. И я сразу понял, что здесь попахивает магией… Иллюзией.

«Иллюзией?»

Он умолк, но за него продолжила Календис, и в ее голосе зазвенела сталь.

— Галахад пронзил мою копию мечом. И в тот же миг туман принялся таять, словно его сила иссякла. А внешность моей копии… она изменилась. И знаешь, кто оказался под этой личиной?

Календис сделала паузу, давая матери прийти в себя.

— Никогда не догадаешься. Мастер иллюзий Иллинар. Тот самый, который смог создать иллюзию якобы сына моего отца. Видимо, негодяй решил поквитаться с тобой за свое поражение.

Цин-Цин была ошеломлена. Иллинар. Значит, это была месть. Но все же она перевела взгляд на капитана, безмолвно спрашивая о судьбе иллюзиониста.

— Галахад его прикончил, — просто ответила Календис и ободряюще хлопнула капитана по плечу. — Не дал ему уйти во второй раз.

Тот смущенно опустил взгляд, словно совершил не подвиг, а нечто само собой разумеющееся.

«Вот и все, — с облегчением подумала Цин-Цин. — Теперь с той давней, грязной историей с якобы сыном Эрика покончено навсегда».

Она вновь осторожно коснулась повязки на горле.

— Не волнуйся, мама, — успокоила ее Иларин, беря ее за руку. — Тебе повезло. Иллинар оказался хорошим иллюзионистом, но, к счастью, плохим убийцей. Лекарь сказал, что лезвие кинжала прошло в миллиметре от сонной артерии, не задев ничего жизненно важного. Конечно, останется шрам, но ты всегда сможешь носить на шее какое-нибудь красивое ожерелье, чтобы закрыть его.

— Ее Величеству нужен полный отдых, — авторитетно вмешался лекарь. — И покой.

Все медленно потянулись из покоев, оставляя ее наедине со своими мыслями и возвращающимся ощущением безопасности. А Цин-Цин, чувствуя, как веки наливаются свинцом, вновь погрузилась в целительный сон.

Прошло несколько месяцев. Рана на горле затянулась, оставив после себя тонкий белый шрам, словно бледное напоминание о пережитом кошмаре. Голос вернулся, хоть и был поначалу немного хриплым. Окрепнув, королева первым делом исполнила то, что решила еще на больничном ложе.

Она созвала всю личную гвардию во внутреннем дворе дворца. Перед строем «Среброкрылых», в присутствии всех своих детей и высшей знати, она вызвала вперед капитана Галахада.

— За проявленную доблесть, несгибаемую верность и спасение жизни монарха, — произнесла она громко и четко, и ее голос эхом разнесся по двору, — я, королева Цин-Цин из дома Фарвелл, награждаю тебя высшим орденом королевства. Орденом Золотых Крыльев.

Она лично прикрепила сияющий знак отличия к его мундиру.

— Но этого недостаточно. С этого дня ты, Галахад, более не капитан. Я жалую тебе титул Лорда-командующего Королевской Гвардии, с правом прямого доступа ко мне в любое время и полной властью над всеми силами, охраняющими дворец и мою семью.

На лице Галахада не дрогнул ни один мускул, но Цин-Цин видела, как в его глазах блеснула гордость, которую он тщетно пытался скрыть за маской профессиональной невозмутимости. Он отдал честь, и по рядам гвардейцев пронесся одобрительный гул.

А вечером того же дня королеву ждало еще одно открытие, на сей раз куда более личное. Прогуливаясь по дворцовому саду, она с удивлением заметила свою старшую дочь, Календис, и новоиспеченного Лорда-командующего, стоявших в уединенной беседке. Они не просто разговаривали. Галахад держал руку принцессы в своей, и по тому, как они смотрели друг на друга, было ясно, что их связывает нечто большее, чем служебный долг и благодарность за спасение.

Цин-Цин незаметно отступила в тень, давая им возможность побыть наедине. Она не чувствовала ни гнева, ни удивления. Лишь легкую усмешку и теплоту. Оказалось, их отношения завязались задолго до нападения, просто они тщательно скрывали их от посторонних глаз.

«Ничего страшного», — подумала она, глядя на счастливое лицо своей дочери.

Галахад был хорошим эльфом. Смелым, честным, преданным. Он не дрогнул во время заговора «Белой Розы», не растерялся в дьявольском тумане Иллинара. Он был скалой, на которую можно опереться. Пожалуй, лучшей кандидатуры для ее старшей, такой же сильной и решительной дочери, было не найти.

Королевство находилось в безопасности. Враги были повержены. А ее дети, казалось, находили свое счастье. Цин-Цин коснулась шрама на шее. Пожалуй, это была не такая уж и высокая цена за все это.