Спустя сутки тайга ещё курилась. Столб дыма поредел, но не исчез, и с высоты его было видно отчётливо. Серый палец, указывающий в небо посреди бескрайнего зелёного ковра. Два вертолёта Ми-8 шли строем, держась на расстоянии трёхсот метров друг от друга, и рокот их двигателей прокатывался над верхушками елей тяжёлой басовитой волной. В чреве ведущей машины, на откидных лавках вдоль бортов, сидели двенадцать человек в полной боевой экипировке. Бойцы спецподразделения, собранные по тревоге из расположения в Красноярске менее восьми часов назад. Рядом с ними, двое в штатском, хотя штатское на них смотрелось так же естественно, как седло на корове. Выправка, стрижки, взгляды, всё выдавало людей из ведомства.

Полковник Дроздов сидел у иллюминатора, чуть наклонив крупную седую голову, и смотрел на тайгу, которая проплывала внизу однообразным зелёным потоком. Лицо у него было тяжёлое, с глубокими складками и крупным подбородком, покрытым синеватой щетиной. Глаза запали, и под ними залегли тёмные полукружья, потому что полковник не спал уже больше тридцати часов, с того самого момента, когда на его стол легла шифрограмма из Усть-Илимска. Обычная, рутинная, одна из сотен, которые проходили через его отдел ежедневно.

Двое туристов, захваченных беглыми заключёнными. Обнаружены военным вертолётом. Освобождены. Состояние удовлетворительное. Но в тексте шифрограммы мелькнуло нечто, что заставило Дроздова отложить кружку с остывшим кофе и перечитать документ трижды.

Заброшенный военный объект. Контейнеры с маркировкой на немецком языке. Надписи, содержащие слова «биологический материал» и «проект Воскрешение». Само по себе упоминание немецкой маркировки ничего бы не значило. Мало ли трофейного барахла осталось рассовано по складам и базам от Калининграда до Владивостока. Но два слова зацепились за что-то глубоко внутри, за осколок памяти, который Дроздов не мог ухватить целиком, но который не давал покоя, как заноза под ногтем.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза и начал вспоминать. Это было давно. Начало двухтысячных, может, две тысячи третий или четвёртый год. Дроздов тогда ещё ходил в майорах и служил в аналитическом управлении. Старик Щербаков, его тогдашний начальник, грузный, лысый, с вечно красным лицом и привычкой стучать карандашом по столу, однажды задержал его после совещания. Они остались вдвоём в кабинете, и Щербаков, понизив голос до почти неслышного бормотания, рассказал ему историю, которую сам слышал от своего предшественника. Про то, что после войны на территории Советского Союза было создано несколько десятков закрытых хранилищ для трофейных немецких разработок. Большинство из них со временем расформировали, материалы передали в институты или уничтожили. Но некоторые, по словам Щербакова, просто потерялись в бюрократическом хаосе пятидесятых.

«Есть вещи, которые государство прячет не от врагов, а от самого себя, — сказал тогда начальник, постукивая карандашом по краю пепельницы. — И бывает, что прячет так хорошо, что потом само найти не может».

Дроздов спросил тогда, что именно хранилось на этих объектах. Щербаков смотрел на него долго, оценивающе, а потом махнул рукой и сказал, что точно не знает, но слышал про биологические программы, про какие-то эксперименты с живыми тканями, и что название одной из этих программ звучало на немецком как «Auferstehung». Воскрешение. Щербаков произнёс это слово с отвращением, как произносят названия болезней, и больше к этой теме не возвращался. Через полгода он вышел на пенсию, а ещё через год умер от инфаркта, унеся с собой всё, что знал и чего не рассказал.

Полковник тогда не придал этому разговору особого значения. Мало ли баек ходит по коридорам ведомства. Он сам слышал десятки подобных историй про тайные лаборатории, спрятанные архивы, засекреченные эксперименты. Большинство из них оказывались пустышками, раздутыми пересказами давно списанных проектов. Но название застряло в памяти. «Auferstehung». И когда двадцать лет спустя это же слово всплыло в рутинной шифрограмме из Усть-Илимска, Дроздов почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, тот самый, который опытный оперативник учится распознавать как сигнал, что дело серьёзное.

Он поднялся из-за стола, прошёл по коридору управления, спустился на два этажа вниз, туда, где за бронированными дверями располагался архив, доступ к которому имели девять человек во всём ведомстве. Дроздов был одним из девяти. Он знал примерно, что искать, и знал примерно, где искать, потому что Щербаков в том давнем разговоре обмолвился про серию «Трофей», под которой проходили все операции по вывозу немецких разработок в сорок пятом, сорок шестом годах.

Четыре часа он провёл среди стеллажей, листая пожелтевшие папки с грифами, давно утратившими юридическую силу, но не утратившими способности вызывать озноб. Пыль стояла в воздухе, тяжёлая, неподвижная, и от неё першило в горле. Лампы дневного света гудели над головой, и в их мертвенном свете страницы казались ещё более ветхими, ещё более древними, чем были на самом деле. И он нашёл.

Сейчас копия этой папки лежала у него на коленях, в жёстком кожаном портфеле, застёгнутом на два замка. Тонкая, с картонной обложкой болотного цвета, на которой карандашом было выведено: «Операция «Трофей». Объект 31-Д. Совершенно секретно».

Капитан Тимур Латыпов, его помощник, сидел напротив, сжимая в руках планшет с топографической картой района. Молодой, подтянутый, с острым, внимательным лицом и короткими чёрными волосами. Он работал с Дроздовым третий год и научился читать настроение полковника по мельчайшим признакам. По тому, как тот поджимает губы, как потирает переносицу, как барабанит пальцами по твёрдой поверхности. Сейчас Дроздов не делал ничего из перечисленного. Он просто смотрел в иллюминатор, и именно это неподвижное, сосредоточенное молчание беспокоило Латыпова больше всего.

— Товарищ полковник, — наклонился к нему Латыпов, перекрикивая гул двигателей. — До точки четырнадцать минут. Площадка для посадки подготовлена. Периметр обозначен.

Дроздов кивнул, не оборачиваясь. Потом всё же повернул голову, посмотрел на помощника, и в его глазах Латыпов увидел нечто, чего раньше не замечал. Не страх. Полковник Дроздов не боялся ничего, что капитан мог себе представить. Скорее тревога. Глубокая, осознанная тревога человека, который знает больше, чем ему хотелось бы.

— Садись ближе, — произнёс Дроздов, указывая на место рядом. — Расскажу тебе кое-что, прежде чем мы туда сядем. Чтобы ты понимал, с чем мы имеем дело.

Латыпов пересел. Дроздов расстегнул портфель, вытащил папку, положил на колени. Раскрывать не стал, а заговорил по памяти, сцепив пальцы, глядя в пол вертолёта.

— В сорок пятом, после капитуляции Германии, союзники по антигитлеровской коалиции начали масштабную операцию по вывозу немецких научных разработок. Американцы забрали ракетчиков, фон Брауна и его людей. Это всем известно. Но были и другие программы, о которых не знает почти никто. Третий рейх вёл десятки секретных проектов в области, которую сегодня мы бы назвали биоинженерией, хотя тогда такого термина ещё не существовало. Один из этих проектов назывался «Auferstehung». По-немецки это означает «Воскрешение».

Латыпов слушал молча, не перебивая.

Он хотел задать вопрос, но сдержался. Помощник видел, что полковник говорит не для обсуждения, а для того, чтобы подготовить его к тому, что ждёт внизу, за стенами этих догорающих руин. Лицо Дроздова в полумраке вертолётного чрева казалось застывшим, и только глаза двигались, перебегая от одной точки к другой, как будто он видел перед собой не борт машины, а те самые архивные документы, прочитанные ночью.

— Ты когда-нибудь слышал про проект «Аненербе»? — спросил вдруг начальник, повернув к нему голову.

— В общих чертах, товарищ полковник. Институт при СС. Оккультные исследования, поиск арийских корней, экспедиции в Тибет. Шарлатанство, по большей части.

— По большей части, да. Но не целиком. Среди всей этой мистической мишуры, среди рунических камней и тибетских свитков, были направления вполне научные. И вполне смертоносные.

Полковник помолчал несколько секунд, после чего продолжил:

— Проект курировало подразделение «Аненербе», институт наследия предков при СС. Руководил им некий доктор Генрих Ульрих, биохимик из Мюнхенского университета. До войны он занимался вполне легитимными исследованиями в области регенерации тканей, публиковал статьи, выступал на конференциях. Но в сорок первом его забрали в «Аненербе», и с этого момента его имя исчезло из всех открытых источников.

— И что, советская разведка знала о нём?

— Знала. Ульриха пытались найти после капитуляции. Американцы тоже его искали, кстати. Но он исчез. Предположительно, погиб при бомбардировке Дрездена в феврале сорок пятого, хотя тело так и не нашли. Зато нашли его лабораторию. Точнее, то, что от неё осталось. Подземный комплекс в Тюрингии, в горном массиве Гарц. Три яруса, вырубленных в скале. Когда наши туда вошли, большая часть оборудования была уничтожена. Немцы взорвали входы, залили коридоры бетоном. Но один ярус уцелел. Нижний. И там стояли контейнеры.

Дроздов произнёс последнее слово с особым нажимом, и Латыпов понял, что именно эти контейнеры сейчас ждут их внизу, в подвале горящего здания посреди сибирской тайги.

— Те самые?

— Те самые. Или такие же. Их вывезли. Несколько десятков единиц. Часть отправили в Москву, в закрытые институты. Часть распределили по хранилищам на территории Союза. Объект 31-Д, судя по документам, принял четырнадцать контейнеров серии AF в сорок седьмом году.

Дроздов вновь помолчал, потёр переносицу.

— То, чем Ульрих занимался в рамках проекта «Воскрешение», до конца неясно до сих пор. Документация, которую удалось захватить, была неполной. Многое уничтожили сами немцы при отступлении. Но из того, что осталось, вырисовывается следующее. Ульрих работал над созданием биологических объектов, способных функционировать после прекращения нормальных жизненных процессов. Проще говоря, он пытался создать организмы, которые продолжают двигаться, реагировать, действовать после того, что мы называем клинической смертью.

Латыпов почувствовал, как волоски на предплечьях встали дыбом, хотя в вертолёте было душно и жарко. Он потёр руку, пытаясь унять это ощущение, и задал вопрос, который не мог не задать.

— Товарищ полковник, а в документах сказано, как именно он этого добивался? Какая технология?

Дроздов покачал головой.

— Документация обрывочная. Многое зашифровано, причём не стандартными шифрами Вермахта, а чем-то своим, что до сих пор не расшифровали полностью. Но кое-что понятно. Ульрих работал с особым видом консервирующего состава, химической среды, в которой человеческое тело могло сохраняться неопределённо долго. Не как мумия, не как замороженный труп, а в некоем промежуточном состоянии. Клетки не живые, но и не мёртвые. Метаболизм остановлен, но способен возобновиться при определённых условиях.

— При каких условиях?

— Контакт с воздухом. Обычным воздухом. Кислород запускает в этих тканях какую-то цепную реакцию. Как если бы ты снял крышку с кастрюли, где варево стояло семьдесят лет, и оно вдруг закипело.

Капитан представил это. Представил тёмный подвал, контейнер, откинутую крышку, и нечто внутри, что начинает шевелиться, просыпаясь от химического сна длиной в человеческую жизнь. По спине мгновенно прошла волна мурашек, холодных, колючих.

— А откуда немцы брали материал? — спросил он, уже зная ответ, но всё равно нуждаясь в подтверждении.

— Оттуда, откуда ты думаешь, Латыпов. Концлагеря. Военнопленные. Подопытные. Люди.

Последнее слово Дроздов произнёс почти шёпотом, и гул вертолётных двигателей не сумел заглушить тяжесть, которая в нём прозвучала.

— Это невозможно, — произнёс Латыпов, и тут же пожалел о сказанном, потому что полковник посмотрел на него так, как смотрят на курсанта, заявившего, что земля плоская.

— Я тоже так думал. До вчерашнего дня. Из показаний тех двоих туристов следует, что они видели тела, которые пролежали в герметичных контейнерах предположительно более семидесяти лет. После вскрытия контейнера эти тела пришли в движение. Атаковали людей. Проявляли агрессию, силу и координацию. Огнестрельное оружие не оказало на них существенного воздействия.

Латыпов молчал. Рот у него приоткрылся и закрылся снова. Он был рационалистом, выпускником академии ФСБ, человеком, привыкшим оперировать фактами и доказательствами. То, что рассказывал начальник, не укладывалось ни в одну из его ментальных схем.

— Товарищ полковник, — начал он осторожно, — а насколько можно доверять показаниям этих людей? Они пережили тяжёлый стресс. Их захватили вооружённые преступники, они провели много часов в условиях прямой угрозы жизни. Возможно, они видели что-то иное и интерпретировали увиденное через призму шока.

— Возможно, — согласился Дроздов. — Именно поэтому мы летим туда. Чтобы проверить.

Латыпов кивнул, но внутри него боролись два чувства. Рациональная часть, вскормленная академией и годами аналитической работы, твердила, что показания туристов не могут быть правдой. Что стресс, обезвоживание, страх, способны исказить восприятие до неузнаваемости. Что мёртвые тела не встают. Не ходят. Не нападают. Что это физически невозможно. Но другая часть, та, что работала на уровне интуиции и которую невозможно было заглушить никакими доводами рассудка, тихо нашёптывала, что полковник Дроздов не из тех людей, которые срываются посреди ночи и поднимают по тревоге спецподразделение из-за бреда двух перепуганных отпускников.

— Товарищ полковник, разрешите ещё один вопрос.

— Спрашивай.

— Если предположить, что показания туристов правдивы, хотя бы частично, то эти объекты, эти тела, они что, были активны все семьдесят лет? Сидели в подвале и ждали?

— Нет. Они находились в состоянии консервации. Контейнеры герметичны. Без доступа воздуха процесс не запускается. Пока контейнеры закрыты, объекты спят. Если их можно назвать спящими.

— А когда зэк пнул контейнер и тот раскрылся… — Именно. Крышка сорвалась, воздух пошёл внутрь, и процесс начался. Турист описывает, что сначала задвигались пальцы. Потом рука. Потом тело целиком. Вся активация заняла, по его словам, не более минуты. Энергию, как я предполагаю, даёт этим тварям человеческая плоть. Точнее, её поедание.

Латыпов замолчал. За иллюминатором тайга расстилалась до горизонта, безбрежная и безразличная, и где-то там, под этим зелёным покровом, в бетонном подвале сгоревшего здания, стояли контейнеры. Закрытые. Пока ещё закрытые.

— Но я скажу тебе вот что. Этот объект существует. Он значится в архивных документах. Объект 31-Д, законсервирован в пятьдесят третьем году по приказу заместителя министра обороны. После смерти Сталина множество секретных программ были свёрнуты. Некоторые передали в другие ведомства, некоторые уничтожили, а некоторые просто закрыли и забыли. Объект 31-Д попал в третью категорию.

— Забыли? — переспросил Латыпов с нескрываемым удивлением. — Как можно забыть о военном объекте с биологическим материалом высшего уровня опасности?

Дроздов усмехнулся, но усмешка получилась невесёлой, а скорее горькой.

— Ты молодой, Тимур. Ты не представляешь, какой хаос творился в пятьдесят третьем. Берия арестован, расстрелян. Вся система безопасности перетряхнута сверху донизу. Люди, которые знали об этом объекте, либо погибли, либо были репрессированы, либо замолчали, чтобы самим не оказаться в расстрельном списке. Документация ушла в архив, который несколько раз переезжал, реорганизовывался, и даже частично горел в шестьдесят восьмом. Папка, которую я нашёл, лежала в разделе, который не открывали с семьдесят четвёртого года. На ней стоит штамп последнего просмотра, шестое марта тысяча девятьсот семьдесят четвёртого. Пятьдесят лет назад. Понимаешь, полвека.

— А те, кто работал непосредственно на объекте? — спросил капитан. — Учёные, охрана, персонал? Они тоже все исчезли?

— Объект обслуживала группа из двенадцати человек. Шестеро учёных, четверо военных охранников, двое техников. Руководил группой некий профессор Кравцов, специалист по биохимии из Ленинградского университета. В пятьдесят третьем, когда объект законсервировали, весь персонал получил предписание о переводе на другие объекты. Кравцов, по документам, был переведён в какой-то закрытый НИИ под Свердловском. Дальше его след теряется. Остальные тоже рассеялись по системе. Кто-то, вероятно, дожил до старости и унёс тайну в могилу. Кто-то попал под очередную чистку. Кто-то просто забыл, потому что люди умеют забывать то, что слишком страшно помнить.

Дроздов помолчал, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Знаешь, что самое страшное? Не то, что объект забыли. Объект можно найти заново, что мы и делаем. Самое страшное, что за семьдесят лет никто не проверял, целы ли контейнеры. Никто не приезжал, не осматривал, не замерял. Здание гнило, крыша протекала, подвал заливало грунтовыми водами, а внутри контейнеров лежало то, что способно подняться и убивать. И всем было всё равно. Потому что никто не знал. А те, кто знал, молчали.

Вертолёт качнулся, начиная снижение. Верхушки деревьев за иллюминатором поднялись, приблизились, и Латыпов увидел внизу прогалину, на которой ещё курились остатки строений. Обгоревшие кирпичные стены, скелет ангара, чёрное пятно выжженной земли. И вокруг этого пятна, зелёная, равнодушная, бескрайняя тайга.

Капитан смотрел на дымящиеся руины и пытался совместить в голове две картинки. Первую, ту, что видел глазами. Обгоревшие останки ангара, мирную зелень тайги вокруг. И вторую, ту, что нарисовал для него Дроздов, подземный зал с рядами железных саркофагов, внутри которых ждут бледные тела, пропитанные химическим составом, рецепт которого умер вместе с безумным немецким учёным в огне бомбардировки.

— Товарищ полковник, — повернулся он к Дроздову. — А откуда уверенность, что пожар их не уничтожил? Турист ведь поджёг ангар, всё горело. Даже перекинулось на здание.

— Подвал. Сорок сантиметров армированного бетона между первым этажом и подвалом. Пожар был наверху. Внизу могло стать жарче, могло просочиться что-то через трещины в перекрытии, но полностью уничтожить содержимое обычный пожар не способен. Тем более металлические контейнеры, которые, судя по описанию, изготовлены из специального сплава. Немцы умели делать вещи на совесть, особенно когда дело касалось оружия.

Вертолёт качнулся сильнее, заходя на посадку, и Латыпов ухватился за ремень, чувствуя, как желудок подпрыгивает к горлу. Но тошнило его не от болтанки.

Машины сели одна за другой на относительно ровный участок бетонной площадки, которую предварительно расчистили от обломков пожарные и инженерные войска. Винты замедлились, и звук их сменился затухающим свистом, после чего наступила относительная тишина, заполненная только птичьим гомоном и потрескиванием остывающих углей.

Бойцы спецподразделения рассыпались по периметру, занимая позиции, устанавливая наблюдательные посты. Двое сапёров прошлись по территории с миноискателями, не столько ища мины, сколько выполняя протокол. Техники развернули аппаратуру связи, подключились к спутниковому каналу. Полевой лагерь возник в течение сорока минут, палатки, генератор, осветительные мачты, хотя до темноты оставалось ещё несколько часов.

Первым делом полковник приказал выставить двойное оцепление по периметру. Внешнее кольцо на расстоянии ста метров от руин, внутреннее на расстоянии тридцати. Между кольцами расположились снайперские пары, хотя сам полковник не до конца понимал, какой толк от снайперов против того, что описывали туристы. Но дисциплина и протокол были единственным, за что можно было держаться в ситуации, где рациональное мышление буксовало и проскальзывало, как колесо в грязи.

Лагерь разбили в северной части прогалины, на максимальном удалении от здания. Палатки стояли ровно, по-военному аккуратно, и генератор мерно тарахтел, питая аппаратуру связи и осветительные мачты. Воздух пах гарью и хвоей, и эти два запаха, один мёртвый, другой живой, перемешивались и спорили друг с другом, создавая ощущение, от которого хотелось поёжиться.

Латыпов подошёл к полковнику, который молча стоял и рассматривал руины.

— Товарищ полковник, периметр установлен. Связь со штабом устойчивая. Медицинский пост развёрнут. Бойцы готовы.

— Хорошо.

— Разрешите вопрос личного характера?

Дроздов повернул голову, чуть приподняв бровь.

— Вы верите в то, что рассказали туристы? Я имею в виду, по-настоящему верите?

Полковник долго смотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на усталость, какой бывает не от бессонницы, а от слишком долгого знания о слишком тяжёлых вещах.

— Я видел документы, Тимур. Фотографии из лаборатории Ульриха, сделанные в сорок пятом, когда наши туда вошли. Чёрно-белые, мутные, но того, что на них изображено, хватило, чтобы я не спал этой ночью. И не из-за кофе.

Он отвернулся и зашагал к руинам, и капитан, проглотив следующий вопрос, пошёл за ним.

Дроздов приблизился к зданию и теперь стоял на краю чёрного пятна и смотрел на то, что осталось от здания. Стены ещё стояли, закопчённые, растрескавшиеся, но прочные. Старая кладка оказалась на удивление крепкой. Крыша обрушилась полностью, и внутренние перекрытия провалились, образовав нагромождение обгоревших балок, битого кирпича и оплавленного металла. Запах стоял густой, тяжёлый, смесь гари, расплавленного пластика и чего-то ещё, химического, едкого, чуждого обычному пожару.

Ангар представлял собой скрученный, деформированный остов. Металлические дуги, почерневшие и погнутые, торчали из земли, как рёбра доисторического зверя. Бетонный пол растрескался от жара, и в трещинах ещё тлели угольки. Взрыв бочек с горючим был мощным, это полковник видел по радиусу разброса обломков и по тому, как просела земля в эпицентре.

Но подвал. Подвал находился ниже уровня огня. Бетонные перекрытия, разделявшие первый этаж и подземный уровень, были рассчитаны на серьёзные нагрузки. Если верить архивным чертежам, толщина перекрытия составляла сорок сантиметров армированного бетона. Пожар наверху мог повредить верхний слой, прокалить арматуру, но пробить такую плиту обычный огонь не способен.

— Тимур, — позвал полковник.

Помощник подошёл, держа в руках планшет с развёрнутой схемой объекта, которую Дроздов извлёк из архивной папки и отсканировал ещё в Красноярске.

— Вход в подвал через лестничный пролёт в восточном крыле, вот здесь, — ткнул пальцем в схему Дроздов. — Стена восточного крыла ещё стоит. Нужно расчистить завал и найти лестницу.

— Понял. Я направлю сапёров.

— Подожди. Сначала туда пойдёт тройка в полном снаряжении. Противогазы, защитные комбинезоны, приборы химической разведки. Камеры на шлемах, постоянная связь. Никаких одиночных действий. Если обнаружат что-либо, не приближаться, не трогать, докладывать немедленно.

— Вы ожидаете, что там что-то уцелело?

Дроздов посмотрел на него.

— Я ожидаю чего угодно. И именно поэтому мы будем действовать так, будто ожидаем худшего.

Через полтора часа завал у восточного крыла был частично расчищен. Сапёры убрали обрушившиеся балки, отогнали кран-манипулятор, который привёз второй вертолёт по частям, и подняли крупные обломки кирпичной кладки. Под ними обнаружился дверной проём, тот самый, через который вчера спускались туристы. Стальная дверь, сорванная с одной петли, лежала поперёк прохода, покрытая копотью и пеплом. За ней зияла чернота лестничного пролёта, из которого тянуло холодом и сырым, тяжёлым запахом.

Тройка была готова. Старший, лейтенант Сергеев, плечистый, коротко стриженный, с квадратным подбородком и спокойными серыми глазами. Рядовые Волков и Ким. Все трое в герметичных комбинезонах химзащиты, с респираторами на лицах, в тактических шлемах с закреплёнными камерами и фонарями. На поясах, приборы радиационной и химической разведки. У каждого на груди рация, настроенная на частоту командного пункта.

— Группа «Подвал», доклад, — раздался в наушниках голос Латыпова, координировавшего операцию из командной палатки.

— Группа «Подвал» на позиции, — ответил Сергеев. — Вход обнаружен, проход свободен. Готовы к спуску.

— Принято. Начинайте. Постоянный голосовой контакт. Каждые тридцать секунд доклад о местоположении и обстановке.

— Понял.

Сергеев повернулся к своим.

— Волков, первый. Ким, замыкающий. Дистанция два метра. Оружие на изготовку. Вопросы?

— Никак нет.

— Пошли.

Волков шагнул в проём первым. Луч фонаря прорезал темноту, скользнул по стенам, по ступеням, покрытым слоем пепла и мелкого мусора. Вода, которая вчера покрывала пол подвала, частично испарилась от жара пожара наверху, но на нижних ступенях ещё блестела тёмная, маслянистая плёнка. Пар поднимался от неё тонкими, ленивыми струйками.

— Спускаюсь, — доложил Сергеев. — Двенадцать ступеней. Лестница цела. Повреждения минимальные. Стены закопчены, но конструкция не нарушена.

Они спустились. Подвальный коридор встретил их тишиной и запахом, который проникал даже через фильтры респираторов. Нечто химическое, сладковатое, с металлическим привкусом, оседающее на языке. Приборы показывали повышенное содержание формальдегида и ещё нескольких соединений, которые анализатор не смог идентифицировать.

— Прибор фиксирует неизвестные химические компоненты в воздухе, — доложил Сергеев. — Концентрация в пределах допустимого, но рекомендую не снимать средства защиты.

— Принято, — отозвался Латыпов. — Продолжайте.

Коридор уходил вглубь. Стены, которые наверху были покрыты потёками и плесенью, здесь выглядели чуть иначе. Бетон потемнел от жара, прокалился, покрылся сетью тонких трещин, но выдержал. Двери по обеим сторонам коридора стояли распахнутые, и лучи фонарей, скользя по внутренностям помещений, выхватывали из мрака оплавленные трубы, почерневшие остовы котлов, искорёженный металлический стол в одной из комнат.

— Первое помещение, пусто, — доложил Волков. — Второе, пусто. Оборудование уничтожено огнём.

Они продвигались медленно, проверяя каждый угол, каждый проём. Фонари создавали вокруг них небольшие островки света, за пределами которых стояла абсолютная, кромешная тьма, такая плотная, что казалась материальной. Шаги гулко отдавались от бетонных стен, и эхо возвращалось искажённым, удвоенным, порождая призрачные звуки, от которых непроизвольно сжимались мышцы.

— Ким, что у тебя? — спросил Сергеев, не оборачиваясь.

— Чисто. Никого.

Третье помещение. Дверь вырвана, лежала в коридоре, обугленная, вздувшаяся. Волков посветил внутрь и замер.

— Лейтенант, — позвал он, и голос его, обычно ровный, дрогнул на последнем слоге.

Сергеев подошёл, заглянул через плечо Волкова.

Комната была большой, значительно больше предыдущих. Потолок здесь поднимался выше, и стены уходили в стороны, теряясь за пределами фонарного луча. Пол покрывал слой чёрной жижи, в которой плавали обломки чего-то, что невозможно было идентифицировать с первого взгляда. А также окровавленные остатки тюремной робы и автомат. И в дальнем конце помещения, в два ряда, стояли контейнеры.

Они выглядели точно так, как описывали туристы. Прямоугольные, вертикальные, высотой в человеческий рост. Зеленовато-серый сплав, покрытый патиной, которая не походила ни на ржавчину, ни на окисление. Некоторые стояли ровно, некоторые покосились, а четыре лежали на боку, опрокинутые. На каждом тускло поблёскивала металлическая табличка.

— Командный пункт, — заговорил Сергеев в рацию, и голос его зазвучал напряжённо, сдержанно, но за этой сдержанностью угадывалось усилие. — Обнаружены контейнеры. Повторяю, обнаружены контейнеры. Количество, предварительно, четырнадцать единиц. Четыре опрокинуты. Маркировка на немецком языке. Подхожу для детального осмотра.

— Принято, — раздался голос Латыпова. — Осторожно, лейтенант. Не трогать.

— Понял.

Они вошли в помещение, ступая по чёрной жиже, которая чавкала и хлюпала под подошвами. Вонь только усилилась. Густая, обволакивающая, и анализатор на поясе Сергеева запищал предупреждающе, фиксируя рост концентрации неизвестных соединений.

Волков подошёл к ближайшему стоящему контейнеру, направил луч на табличку. Буквы, выдавленные в металле, готическим шрифтом. Под ними, серия цифр и штамп с орлом, сжимающим свастику в когтях.

— Подтверждаю маркировку, — доложил Волков. — Немецкий текст. «Biologisches Material. Höchste Gefahrenstufe». Серийный номер AF-031-07.

— Проверь опрокинутые, — приказал Сергеев.

Волков двинулся к лежащим контейнерам. Первый. Крышка сорвана, внутренность обнажена. Луч фонаря скользнул по внутренней поверхности, и Волков увидел углубление, повторяющее контуры человеческого тела. Нечто вроде ложемента, выстланного материалом, который когда-то мог быть мягким, а теперь превратился в спёкшуюся чёрную корку. Стенки изнутри покрыты высохшим налётом, бурым, тёмно-коричневым, с вкраплениями чего-то белесого, кристаллического.

— Первый опрокинутый, пуст, — доложил Волков.

Он перешёл ко второму. Тоже пуст. Крышка деформирована, вмятина на боковой стенке.

— Второй, пуст.

Третий.

— Третий, пуст.

Четвёртый. Крышка отсутствовала, валяясь в нескольких метрах, впечатанная в стену, словно её отбросило изнутри. Ложемент разорван, и на его краях Волков увидел борозды, глубокие, параллельные, оставленные чем-то острым. Как следы когтей.

— Четвёртый, пуст. Следы механического повреждения изнутри. Предположительно, содержимое контейнера вышло самостоятельно.

Тишина в наушниках длилась четыре секунды, и каждая из этих секунд тянулась, как минута. В командной палатке Дроздов наклонился к монитору, на котором транслировалось изображение с нашлемной камеры Волкова. Борозды на внутренней обшивке контейнера были видны отчётливо, даже на зернистой картинке. Глубокие, яростные, как следы зверя, который проснулся в ловушке и рвался наружу.

— Повторите последнее, — прозвучал сдавленно голос Латыпова.

— Содержимое контейнера, предположительно, вышло самостоятельно. Наблюдаю борозды на внутренней обшивке, характерные для воздействия, напоминающего когти или подобные конечности.

Дроздов выпрямился. Повернулся к Латыпову. Лица их находились в полуметре друг от друга, и в глазах полковника Латыпов прочитал то, что не было произнесено вслух. Подтверждение. Полковник получил своё подтверждение, и теперь это знание легло ему на плечи новой, свинцовой тяжестью.

— Спроси, есть ли следы на полу рядом с опрокинутыми контейнерами, — тихо произнёс Дроздов.

Латыпов передал вопрос. Через несколько секунд ответил Волков.

— Подтверждаю, следы на полу. Множественные отпечатки. Ведут от контейнеров к выходу из помещения. Те же, что мы видели в коридоре.

— Понял, — ответил капитан, и голос его стал деревянным, лишённым каких-либо интонаций. — Проверьте оставшиеся контейнеры. Все ли закрыты?

Сергеев двинулся вдоль ряда стоящих контейнеров. Десять штук. Каждый он осматривал, подсвечивая фонарём, проверяя запорные механизмы, целостность швов. Девять из десяти стоящих контейнеров казались герметичными. Замки на месте, крышки плотно пригнаны, ни щелей, ни повреждений. На каждом табличка с серийным номером.

— Командный пункт. Десять контейнеров стоят вертикально, девять из них герметичны. Десятый имеет незначительное повреждение в верхней части. Трещина в шве. Четыре контейнера лежат на боку, все четыре пусты. Итого, четыре единицы содержимого отсутствуют.

— Группа «Подвал», фиксируйте всё на камеру и начинайте выдвижение к выходу.

— Понял. Начинаем… Сергеев не закончил фразу. Где-то в глубине подвала, за пределами помещения с контейнерами, в одном из боковых коридоров, которые они ещё не обследовали, раздался звук. Негромкий, но отчётливый в мёртвой тишине подземелья. Шорох. Потом тихий, размеренный стук, как будто что-то твёрдое ритмично касалось бетонного пола. Шаги. Медленные, тяжёлые, неторопливые.

Все трое замерли. Фонари уставились в темноту коридора, из которого доносился звук. Три луча скрестились на дверном проёме, выхватив из мрака закопчённый бетон, обрывки кабелей, подтёки на стенах. Звук приближался. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Методичный, машинальный ритм, лишённый какой-либо торопливости.

— Командный пункт, — зашептал Сергеев, и шёпот его в тишине подвала прозвучал громче крика. — Слышим посторонние звуки. Предположительно, шаги. Источник, боковой коридор, юго-западное направление.

— Группа «Подвал», немедленно покиньте помещение, — стал резким голос Латыпова.

— Понял. Отходим.

Они развернулись. Ким первым, Волков за ним, Сергеев замыкающим, спиной вперёд, держа оружие направленным в сторону звука. Шаги за стеной не ускорились, не замедлились. Они продолжали звучать с тем же невозмутимым, мертвенным постоянством.

Они прошли половину коридора, когда Ким, шедший первым, остановился так резко, что Волков врезался ему в спину.

— Впереди, — выдохнул Ким. — Впереди что-то есть.

Луч его фонаря упирался в конец коридора, туда, где начиналась лестница наверх. И там, на нижней площадке, между первой и второй ступенью, стояло нечто. Белое. Высокое. Неподвижное.

Фигура. Человеческая по пропорциям, но не человеческая по сути. Голая, бледная до синевы кожа, натянутая на рёбра. Лысый череп, плоское лицо с запавшими глазницами, в которых мерцали молочно-белые глаза без зрачков. Длинные руки висели вдоль тела, и пальцы, загнутые внутрь жёлтыми когтями, чуть подрагивали, будто в ожидании.

Существо стояло прямо на пути к выходу. Оно не двигалось. Оно просто стояло и смотрело на них, если можно назвать взглядом то, что исходило из этих мёртвых, белёсых глаз.

— Контакт! — крикнул Ким, вскидывая оружие. — Контакт прямо!

— Не стрелять! — рявкнул Сергеев, но было поздно.

Нервы Кима не выдержали. Очередь грохнула, разрывая тишину подвала, и в тесном пространстве звук ударил по барабанным перепонкам с силой кувалды, несмотря на наушники и шлемы. Вспышки дульного пламени выхватывали из темноты мелькающие кадры. Бледная кожа, дёргающееся от попаданий тело, искры, высекаемые пулями из бетонной стены за спиной существа.

Тварь отшатнулась назад, ударившись о стену. Пули прошивали её грудь, живот, плечи, и из ран вылетали сухие клочья чего-то волокнистого. Не крови, не плоти, а той же странной субстанции, похожей на старый войлок. Но существо не упало. Оно качнулось, выпрямилось и сделало шаг вперёд.

— Огонь! — заорал Сергеев, и теперь уже стреляли все трое.

Автоматные очереди слились в единый рёв, заполнивший подвал от стены до стены. Гильзы, звенящие, раскалённые, сыпались на бетонный пол и тонули в чёрной жиже. Существо дёргалось от попаданий, как марионетка, у которой обрезали нити одну за другой, и куски его тела отлетали в стороны, обнажая под кожей тёмную, пористую массу, лишённую костей, лишённую мышц, лишённую всего, что делает тело живым. Но, тем не менее, оно шло.

Магазин Кима опустел. Он судорожно перезарядил, дёрнув затвор, и в эту секунду тишины, в эту крошечную паузу между очередями, из-за спины раздался другой звук. Хруст. Мокрый, отчётливый хруст, как ломается толстая ветка.

Сергеев обернулся, и луч его фонаря выхватил второе существо. Оно стояло в трёх метрах от них, возле дверного проёма помещения с контейнерами, откуда они только что вышли. Крупнее первого, с широкими плечами и почерневшим от пожара лицом. Оно вышло из бокового коридора, того самого, откуда доносились шаги, и теперь стояло между ними и единственным альтернативным путём, отрезая отступление.

— Командный пункт! — закричал Сергеев. — Два контакта! Повторяю, два контакта! Огнестрельное оружие неэффективно! Нас зажали!

Голос Латыпова в наушниках, срывающийся, резкий:

— Группа «Подвал», пробивайтесь к выходу! Любой ценой!

Второе существо двинулось вперёд. Его шаги были быстрее, увереннее, и Сергеев увидел, как мышцы на его ногах, сухие, волокнистые, перекатываются под бледной кожей. Оно не шло, а надвигалось, заполняя собой узкий коридор, и от него исходил тот же запах, химический, формалиновый, забивающий фильтры респиратора.

— Прорываемся вперёд! — скомандовал Сергеев. — Ким, Волков, на первого! Я прикрываю тыл!

Ким и Волков развернулись к лестнице, к первому существу, которое уже преодолело половину расстояния до них. Очереди, снова очереди, и пули снова входили в мёртвую плоть, и снова не причиняли вреда, который мог бы остановить это движение.

А потом первый монстр прыгнул. Расстояние между ним и бойцами составляло не менее четырёх метров, и тварь преодолела его одним слитным, невозможным прыжком, оттолкнувшись ногами от мокрого бетона. Она обрушилась на Волкова сверху, как хищная птица. Когтистые пальцы вцепились в плечи, прорывая ткань комбинезона, и Волков дико закричал. Кровь брызнула на стены.

Крик его, усиленный рацией, ударил по ушам всех, кто слушал, наверху, в командной палатке, и у периметра, и в вертолётах. Крик живого, сильного, тренированного мужчины, который внезапно оказался беспомощным, как ребёнок, в хватке чего-то, что не должно существовать.

Ким бросился на помощь, пытаясь оттащить существо от товарища, и его руки сомкнулись на скользкой, холодной коже монстра. Но второе существо уже было рядом. Оно двигалось бесшумно, и Сергеев, развернувшийся, чтобы стрелять, не успел.

Всё произошло в две секунды. Длинная рука второго монстра метнулась вперёд, и когтистые пальцы сомкнулись на шлеме Кима. Рывок. Хруст. Шлем слетел вместе с головой, камера оборвалась, и экран в командной палатке, транслировавший картинку с камеры Кима, мигнул и погас.

В наушниках стало очень тихо. Потом, крики. Нечеловеческие, рваные, захлёбывающиеся. Хруст костей, мокрый, многократный, как будто ломали пучок толстых прутьев. Бульканье. Свист воздуха из раздавленной грудной клетки.

— Группа «Подвал»! — кричал Латыпов в микрофон, побелевшими пальцами вцепившись в край стола. — Сергеев, доложите! Сергеев!

Ответа не было. Только звуки. Чавканье, хруст, шорох. Потом, голос Сергеева, тихий, почти спокойный, с тем страшным спокойствием, которое приходит к человеку, осознавшему, что выхода нет.

— Командный пункт. Волков и Ким погибли. Я ранен. Они… Они… Хлопок. Удар. Звук падающего тела.

— Сергеев… Треск. Хруст. Визг металла, как будто ломают рацию. И тишина.

Латыпов стоял над столом, упираясь ладонями в карту. Лицо его было белым. Костяшки пальцев побелели ещё сильнее. Дроздов находился рядом, и в его глазах, которые видели многое за тридцать лет службы, было выражение, которое Латыпов раньше не видел и никогда не хотел бы увидеть снова.

На экранах мониторов мерцали три сигнала биометрических датчиков, вшитых в комбинезоны бойцов. Один за другим они переключились с зелёного на красный.

— Все три, — произнёс оператор связи, молодой сержант с посеревшим лицом. — Все три сигнала потеряны.

Дроздов стянул кепку, провёл рукой по лицу и голове. Потом надел снова. Повернулся к Латыпову.

— Поднимай всех. Полная боеготовность. Периметр стянуть. Оцепить вход в подвал.

— Товарищ полковник, что мы… — Они выйдут, Тимур. Им нечего делать в подвале. Там пусто. Они выйдут за нами.

Латыпов открыл рот, закрыл. Потом кивнул и выбежал из палатки.

Оцепление заняло четыре минуты. Двенадцать бойцов заняли позиции полукругом вокруг расчищенного входа в подвал, за импровизированными укрытиями из мешков с песком и обломков бетона. Оружие направлено на чёрный зев дверного проёма. Солнце, клонившееся к верхушкам деревьев, бросало косые лучи на закопчённые стены, и тени от стволов елей ложились на бетонную площадку длинными полосами.

Ожидание было невыносимым. Бойцы, тренированные, дисциплинированные, привыкшие к боевым ситуациям, чувствовали, как по спинам, несмотря на жар догорающих руин, бежит ледяной пот. Они слышали через открытый канал связи те звуки, которые раздавались в подвале перед тем, как сигналы погасли, и каждый из них понимал, что то, с чем им предстоит столкнуться, не похоже ни на что из их опыта ранее.

Дроздов стоял за линией оцепления, сложив руки за спиной. Его лицо приобрело выражение неподвижности, и только желваки перекатывались под кожей скул, выдавая внутреннее напряжение.

Латыпов подошёл к нему, держа рацию.

— Товарищ полковник, я запросил поддержку из Красноярска. Вторая группа будет через два часа.

— Через два часа может быть поздно.

— У нас есть термобарические заряды. Три штуки, в грузовом отсеке второго вертолёта. Штатный боекомплект для зачистки укреплённых позиций. По вашему приказу взяли их.

Дроздов посмотрел на него. Термобарические снаряды. Термические. Огонь. Турист сжёг их огнём, и именно огонь остановил тех, что были в ангаре. По крайней мере, если верить его показаниям.

— Готовь, — коротко приказал полковник.

В этот момент из чёрного проёма подвальной лестницы донёсся звук. Шаги. Те же размеренные, неторопливые шаги, которые слышала тройка Сергеева в последние минуты.

— Внимание! — скомандовал старший группы оцепления, капитан Мещеряков. — Движение на входе!

Двадцать четыре глаза уставились на дверной проём. Двенадцать стволов нацелились в одну точку. Пальцы легли на спусковые крючки.

Первое существо вышло из темноты, как какой-то кошмар, который материализуется из-за грани сна. Оно появилось в дверном проёме, чуть пригнувшись под низкой притолокой, и выпрямилось, представ перед людьми во весь свой немыслимый, противоестественный рост. Белая кожа, синеватая в свете вечернего солнца. Плоское лицо с молочными глазами. Тело, изрешечённое пулями, с рваными дырами, из которых торчала та самая войлочная субстанция. Оно не кровоточило. Оно вообще не проявляло признаков повреждения, как будто десятки пулевых отверстий были для него не более чем укусы комаров. А вдобавок, все повреждения заростали.

За ним, секундой позже, вышло второе. Крупнее, шире, с изуродованным лицом и мощной грудной клеткой. Кожа в некоторых местах почернела и обуглилась от огня.

Оба существа остановились на пороге. Молочные глаза скользнули по полукругу людей, по стволам оружия, по мешкам с песком. Ни страха, ни удивления, ни какой-либо эмоции в этих глазах не отразилось. Только та же пустая, голодная, чуждая сосредоточенность.

Солнечный свет, казалось, не касался их кожи, а обтекал, оставляя бледную поверхность неосвещённой, мертвенной, словно между ними и живым миром существовала невидимая плёнка, через которую свет проходил, но тепло не проникало. Они стояли, чуть покачиваясь, и от них исходил тот же запах, формалиновый, химический, который турист описывал в своих показаниях. Только теперь, на открытом воздухе, запах расползался шире, доставал до линии оцепления, и бойцы на позициях чувствовали, как горчит во рту и пощипывает глаза.

Один из бойцов, молодой рядовой на крайней левой позиции, непроизвольно сглотнул и прошептал, обращаясь к соседу, старшему сержанту Кочеткову, крепкому бородатому мужику, прошедшему две командировки в горячие точки.

— Это что вообще такое, Кочетков? Это же… Это не люди.

Кочетков не ответил. Он смотрел на бледные фигуры через прицел, и язык его прилип к нёбу, и руки, которые ни разу не дрожали ни в Чечне, ни в Сирии, сейчас ходили ходуном, отчего мушка прицела плясала по белой коже, как стрелка сломанного компаса.

А потом они двинулись вперёд.

— Огонь! — скомандовал Мещеряков.

Двенадцать автоматов ударили разом. Стена свинца обрушилась на существ, и на мгновение показалось, что этого достаточно, что масса металла, летящего со скоростью семьсот метров в секунду, способна остановить что угодно. Тела дёргались, отлетали назад от ударов, кожа рвалась, клочья войлочной массы летели во все стороны. Одно из существ упало на колено, и торжествующий крик едва не сорвался с губ ближайшего бойца.

Но оно поднялось. Медленно, неотвратимо, как поднимается маятник, отклонённый от вертикали. И продолжило идти.

— Огонь! Огонь! Огонь!

Первая тварь двигалась прямо на линию оцепления. Пули рвали её, но не останавливали. Она приближалась, и с каждым шагом расстояние сокращалось. Тридцать метров. Двадцать. Пятнадцать. А потом она прыгнула.

Как и в подвале, прыжок был немыслимым для человеческого тела. Существо взвилось в воздух, перемахнув через мешки с песком, и обрушилось на позицию левого фланга. Боец, рядовой Сотников, не успел даже вскрикнуть. Когтистые пальцы вонзились ему в плечо, и мощный рывок отбросил его на несколько метров. Он ударился спиной о бетонный обломок, и автомат вылетел из рук. Сотников был жив, но плечо пылало болью, и левая рука отсутствовала ниже локтя.

Второй боец, сержант Куценко, развернулся и всадил очередь в спину монстра в упор. Существо дёрнулось, обернулось, и в его белых глазах мелькнуло нечто, что Куценко в последний миг перед ударом принял за любопытство. Рука монстра метнулась, и кулак, тяжёлый, как кувалда, врезался сержанту в грудь. Куценко отлетел назад. Слышно было, как хрустнули рёбра. Он упал, хрипя, хватая ртом воздух, брызгая изо рта кровью.

Второе существо действовало иначе. Оно не прыгало. Оно шло, прямо, сквозь линию огня, принимая пули, не уклоняясь, не ускоряясь. Методично, неотвратимо. Когда до ближайшего бойца оставалось три метра, оно резко вильнуло в сторону, уходя от прицельной очереди с такой скоростью, что глаз едва успевал зафиксировать движение. Автоматная очередь прошла мимо, высекая искры из бетона. Существо оказалось рядом с бойцом, и его рука ударила наотмашь, швыряя человека в сторону, как тряпичную куклу. Боец покатился по земле, а тварь уже двигалась к следующему.

— Отходим! — заорал Мещеряков, меняя магазин. — Рассредоточиться! Не подпускать на ближнюю дистанцию!

Бойцы откатились, перегруппировались, продолжая стрелять на ходу короткими очередями, стараясь держать дистанцию. Но существа были быстры. Невероятно, нечеловечески быстры. Они двигались рывками, меняя направление, и в какие-то мгновения казалось, что они уклоняются от пуль, читая траекторию по движению ствола, хотя разум отказывался в это верить.

Первая тварь совершила ещё один прыжок, метров на пять, и приземлилась рядом с бойцом, который пытался перебежать к новому укрытию. Удар когтистой руки пришёлся по касательной, разрывая камуфляж на спине, оставляя три глубокие борозды, из которых хлынула кровь. Боец упал с воплем, и двое товарищей подхватили его, оттаскивая назад, поливая тварь огнём.

Мещеряков перезарядил магазин, третий за последние две минуты, и в голове его билась мысль, тупая, настойчивая, как мигрень. Он воевал двенадцать лет. Он видел, как люди умирают от пуль, от осколков, от ножевых ранений. Он видел, как взрывается начинённый гвоздями пояс смертника в двух метрах от живых людей. Он видел, как горят бронетранспортёры и как кричат те, кто внутри. Но он никогда не видел, чтобы противник принимал в себя сотни пуль и продолжал наступать. Чтобы дыры в теле зарастали на глазах, затягиваясь той же серой, пористой массой, медленно, но неуклонно, как заживает порез, только в тысячи раз быстрее. Он это видел сейчас. Он видел, как края одного из пулевых отверстий в груди первого монстра начали сближаться, как нити войлочной ткани тянулись друг к другу, сплетались, срастались. Это было невозможно. Это противоречило всему, что он знал о мире. И тем не менее это происходило прямо перед его глазами, в свете заходящего солнца, на бетонной площадке посреди сибирской тайги.

— Капитан! — крикнул один из бойцов, перебегая за укрытие. — Они регенерируют! Раны затягиваются!

— Вижу! — огрызнулся Мещеряков. — Продолжать огонь! Не давать приблизиться!

Но он уже понимал, что это всего лишь вопрос времени. Патроны конечны. Монстры, судя по всему, нет.

Дроздов наблюдал за всем этим с командного пункта. Видел, как его люди, профессионалы, натренированные для борьбы с любым противником, оказались бессильны перед двумя бледными фигурами, которые семьдесят лет пролежали в железных гробах под землёй. Видел, как автоматный огонь проходит сквозь их тела, как вода проходит сквозь решето, не причиняя значимого ущерба. Видел, как его бойцы отступают, волоча раненых, и как кольцо оцепления сжимается, тает, рассыпается.

— Латыпов, — произнёс он. — Термобарические.

— Готово, товарищ полковник. Два заряда снаряжены. Третий в резерве.

— Стрелки?

— Прапорщик Гаврилов и старший сержант Иванцов. Оба имеют опыт применения.

— Давай команду. Все остальные, отвести на безопасное расстояние. Минимум пятьдесят метров от точки подрыва.

Латыпов передал приказ. Мещеряков, услышав в наушнике слова «термобарические заряды», скомандовал отход. Бойцы отступали, отстреливаясь, задерживая монстров огнём, который не мог их убить, но всё же замедлял, заставлял отшатываться, терять долю секунды на восстановление равновесия после каждого попадания.

Гаврилов и Иванцов вышли на позицию. Оба несли РПО «Шмель», реактивные пехотные огнемёты, каждый из которых представлял собой одноразовую пусковую трубу с термобарическим зарядом. Принцип действия был прост и чудовищно эффективен. Заряд при взрыве распылял в воздухе облако горючей аэрозоли, которая, воспламеняясь, создавала огненный шар с температурой до трёх тысяч градусов. Всё, что оказывалось внутри этого шара, просто переставало существовать.

Существа находились в двадцати метрах от линии оцепления, посреди бетонной площадки. Они двигались параллельно, разойдясь на несколько метров друг от друга, и теперь перемещались вправо, к группе бойцов, прикрывавших эвакуацию раненых.

— Гаврилов, Иванцов, готовность, — скомандовал Латыпов по рации.

— Готов, — ответил Гаврилов, поднимая «Шмель» на плечо. Прицел поймал первую фигуру, белую, перечёркнутую пулевыми отверстиями.

— Готов, — ответил Иванцов, целя во вторую.

— Огонь!

Гаврилов задержал дыхание. В прицеле он видел белую фигуру, которая как раз развернулась в его сторону. Молочные глаза, лишённые зрачков, уставились на него через сорок метров открытого пространства, и прапорщику показалось, нет, он был уверен, что тварь увидела трубу «Шмеля» на его плече. Увидела и поняла. Существо замерло на мгновение, и его плоское лицо дрогнуло, чуть скривилось. Это была не эмоция, не страх. Что-то другое. Может быть, узнавание. Может быть, память, заложенная в мёртвые клетки восемьдесят лет назад, память о том, что огонь убивает.

А потом оно прыгнуло. Прямо на Гаврилова. Но было поздно.

Два хлопка, почти одновременных. Две реактивные гранаты ушли к целям, оставляя за собой дымные хвосты. Полсекунды полёта. Потом, вспышка. Нет, даже не вспышка. Скорее уж извержение.

Огненный шар развернулся на бетонной площадке, пожирая всё, чего касался. Воздух вспыхнул, и ударная волна прокатилась по территории, срывая палатки, расшвыривая обломки, валя людей на землю. Жар ударил в лица, и даже на расстоянии пятидесяти метров чувствовалось, как опаляет кожу, как трещат волосы, как горячий воздух обжигает гортань при вдохе.

«Турист был прав, огонь работал», — подумал Дроздов.

Когда пламя опало, через двадцать, может, тридцать секунд, которые показались вечностью, на месте, где стояли существа, осталось лишь чёрное, выжженное пятно на бетоне. Ни тел, ни обломков, ни пепла. Температура внутри облака была такова, что органическая материя, из которой состояли монстры, какой бы чужеродной она ни была, испарилась, обратилась в ничто. Даже бетон под ними оплавился, покрылся стекловидной коркой, тусклой и гладкой, как глазурь на обожжённой глиняной посуде.

Гаврилов лежал на спине в нескольких метрах от своей позиции. Ударной волной его отбросило, как щепку, и он упал удачно, на мягкую землю, поросшую травой. Уши звенели, перед глазами плыли оранжевые пятна, и во рту стоял привкус меди. Но он был жив. Рядом поднимался Иванцов, ощупывая себя, проверяя, всё ли на месте. Камуфляж на его левом рукаве тлел, и Иванцов захлопал по нему рукой, сбивая угольки.

Воздух над площадкой дрожал, как над раскалённой сковородой, и в этом дрожании, в этом мареве, Гаврилов увидел, что на месте, где стояли монстры, нет ничего. Вообще ничего. Только оплавленный бетон и жар, от которого лицо горело даже на таком расстоянии. Он засмеялся. Негромко, хрипло, со звуком лёгкой истерики, и Иванцов, услышав этот смех, посмотрел на него с пониманием и промолчал, потому что сам еле сдерживался.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, какая бывает после сильного взрыва, когда мир словно переводит дыхание, прежде чем вернуться к нормальному ходу вещей. Потом кто-то из бойцов выдохнул, длинно, хрипло. Другой матюгнулся.

— Всё, — произнёс Мещеряков, опуская оружие.

Руки его заметно подрагивали.

— Всё. Кажется.

Дроздов стоял, глядя на оплавленный бетон. Лицо его не изменилось. Ни облегчения, ни торжества. Только та же тяжёлая, каменная сосредоточенность.

— Доложить потери, — приказал он.

— Трое погибших, группа «Подвал», — ответил Латыпов, сверяясь с данными. — Пятеро раненых наверху. Двое тяжело, сержант Куценко и рядовой Сотников, переломы рёбер, оторванная рука. Трое легко, рваные раны, ушибы.

Дроздов кивнул.

— Раненых эвакуировать первым бортом. Территорию оцепить. Никого не подпускать к подвалу до прибытия специальной группы из Москвы.

— А контейнеры? — спросил Латыпов. — Те девять, которые ещё закрыты?

— Не трогать. Никому. Ни при каких обстоятельствах. Если кто-нибудь приблизится к ним без моего разрешения, я его лично расстреляю на месте, и это не фигура речи, Тимур.

Помощник посмотрел на полковника и понял, что тот не шутит.

Латыпов отдал распоряжения и вернулся к Дроздову. Полковник стоял неподвижно, глядя на оплавленное пятно, и губы его шевелились, беззвучно, едва заметно. Капитану показалось, что полковник считает. Или молится. Или проклинает кого-то, кто семьдесят лет назад решил, что в сибирской тайге можно спрятать абсолютное зло и забыть о нём.

— Трое ребят, — произнёс Дроздов, не оборачиваясь. — Сергеев, Волков, Ким. Им сколько было?

— Сергееву двадцать восемь, товарищ полковник. Волкову двадцать четыре. Киму двадцать три.

— Двадцать три, — повторил Дроздов. — Мальчишка. У него дети были?

— Не знаю, товарищ полковник. Я уточню.

— Уточни. И чтобы семьи получили всё, что положено. И сверх того. Я сам позвоню, если понадобится.

Он замолчал. Ветер шевелил пепел на площадке, и мелкие хлопья поднимались в воздух, кружились и опускались, как чёрный снег. Где-то в тайге кукушка начала считать чьи-то годы, размеренно, бесстрастно. Её голос звучал так обыденно, так по-летнему, что от контраста с тем, что только что произошло, хотелось выть.

Вечер опустился на тайгу. Солнце ушло за деревья, и длинные тени растворились в сплошной синеве сумерек. Осветительные мачты залили территорию белым, безжалостным светом, и в этом свете обгоревшие руины, оплавленный бетон и чёрные стены здания выглядели декорацией к фильму, который никто никогда не захочет увидеть.

Дроздов сидел в командной палатке, один. Перед ним на столе лежала раскрытая папка из архива. Пожелтевшие листы, машинописный текст с водяными знаками. Он перечитывал один абзац, снова и снова, и каждый раз слова звучали всё тяжелее.

«… объекты серии AF продемонстрировали устойчивость к механическим повреждениям, превосходящую все предварительные расчёты. Основной уязвимостью выявлено воздействие высоких температур. Рекомендовано хранение при температуре не выше минус десяти градусов Цельсия. В случае утраты контроля над объектами, единственным надёжным методом нейтрализации является полное термическое уничтожение…»

Доктор Ульрих знал. Знал ещё тогда, восемьдесят лет назад.

Он перевернул страницу и наткнулся на абзац, который пропустил при первом чтении. Торопливый почерк, карандашом, на полях машинописного текста. Пометка, сделанная неизвестной рукой, возможно, тем самым профессором Кравцовым, который руководил объектом до пятьдесят третьего года. Буквы мелкие, корявые, написанные явно в спешке.

«Объект AF-031-14 проявил признаки активности при нарушении герметичности контейнера 12.08.1951. Персонал устранил инцидент методом термического воздействия. Потери, один сотрудник. Тело не подлежит восстановлению. Рекомендую немедленную эвакуацию всего персонала и уничтожение объектов. Руководство не согласовало.»

Дроздов перечитал пометку трижды. Значит, уже в пятьдесят первом они знали. Знали, что контейнеры ненадёжны. Знали, что объекты способны просыпаться. Знали, что единственный способ остановить их, это огонь. И ничего не сделали. Не уничтожили. Не эвакуировали. Просто закрыли объект и ушли, оставив четырнадцать бомб замедленного действия в подвале, где бетон трескается, а вода подтачивает металл.

«Руководство не согласовало», повторил он про себя, и эти три слова показались ему самой ёмкой эпитафией, которую только можно придумать.

Дроздов закрыл папку. Потёр глаза. Встал. Вышел из палатки.

Ночная тайга обступала лагерь со всех сторон, тёмная, молчаливая, равнодушная. В ней не было ни злобы, ни сочувствия. Только бесконечное, терпеливое существование, которое было задолго до того, как первый человек ступил на эту землю, и которое будет длиться ещё долго после того, как последний человек её покинет.

Полковник посмотрел на звёзды, яркие, крупные, какими они бывают только вдали от городов. Потом опустил голову и пошёл проверять посты.

***

Ночь прошла без происшествий, но спать не мог никто. Бойцы сидели на позициях, вглядываясь в темноту за пределами осветительных мачт, и в каждом шорохе, в каждом треске ветки, в каждом крике ночной птицы им мерещилось то, чего они боялись. Мерещились белые фигуры, бесшумно скользящие между стволов, молочные глаза, поблёскивающие в лунном свете, длинные пальцы с жёлтыми когтями, тянущиеся из темноты.

Кочетков, старший сержант с двумя командировками, сидел на своей позиции и курил, пряча огонёк в кулаке, и руки у него по-прежнему тряслись. Рядом сидел тот самый молодой рядовой, который спрашивал, что это такое, и молчал, потому что ответ на свой вопрос он уже получил, и ответ этот не помещался в голове.

Под утро Дроздов вышел из палатки, постоял на краю прогалины, глядя на восток, где небо начинало светлеть. Тайга просыпалась, птицы заводили свой утренний концерт, и роса блестела на траве, и мир выглядел так, будто ничего не случилось. Будто вчера здесь не умирали люди. Будто бетон не плавился от трёхтысячеградусного жара. Будто под землёй, в десяти метрах от того места, где стоял полковник, не ждали своего часа ещё десять контейнеров с тем, что не имело права существовать.

Дроздов закурил. Первую за три года. Сигарету он стрельнул у Кочеткова, и старший сержант протянул пачку молча, не глядя в глаза. Дым царапал горло, голова закружилась, но полковник докурил до фильтра и растоптал окурок каблуком, вдавливая его в землю с ненужной, злой яростью.

Спустя трое суток на объект 31-Д прибыла специальная группа из Москвы. Люди в белых герметичных костюмах, с оборудованием, которое привезли в отдельном транспортном вертолёте. Они работали молча, методично, не задавая вопросов и не отвечая на них. Спустились в подвал, освещённый переносными прожекторами, и провели там шестнадцать часов.

Тела Сергеева, Волкова и Кима извлекли и поместили в специальные контейнеры для транспортировки. То, что от них осталось, мало напоминало человеческие тела, и бойцы, помогавшие с выносом, отводили глаза и стискивали зубы, чтобы не показать того, что чувствовали.

Один из московских специалистов, немолодой мужчина с залысинами и покрасневшими глазами за толстыми линзами очков, вышел из подвала после шестнадцатичасовой смены и остановился рядом с Дроздовым. Стянул респиратор, вдохнул свежий воздух, поморщился, потому что даже свежий воздух после подвала казался странным, чужим.

— Полковник, — обратился он, и голос его звучал хрипло, как-то уж совсем тускло. — Я работаю в закрытых биолабораториях двадцать шесть лет. Я видел штаммы, от которых у людей отваливается кожа. Я видел токсины, которые убивают за три секунды. Но я никогда не видел ничего подобного тому, что лежит в этих контейнерах. Это не биология. Это не химия. Это что-то на стыке, на самом краю, там, куда наука заглядывать боится.

— Они опасны? — спросил Дроздов. — Те девять, что ещё закрыты?

— Пока контейнеры герметичны, нет. Но я бы не стал гарантировать герметичность ещё на десять лет. Металл корродирует. Швы расходятся. Один из контейнеров, десятый по нумерации, имеет трещину в верхнем шве. Ещё год, может два, и он разгерметизируется сам. И тогда… Он не закончил. Не было нужды.

Все закрытые контейнеры исчезли в неизвестном направлении. Но вначале специалисты обследовали каждый, замерили уровень излучения, взяли пробы с внешней поверхности, наклеили датчики. Ни один не вскрыли. Из четырёх пустых контейнеров были взяты образцы внутреннего содержимого, той самой субстанции, которая покрывала стенки и ложементы. Соскобы, мазки, фрагменты. Всё упаковано в герметичные пробирки с маркировкой и помещено в транспортные боксы с охлаждением.

Боксы погрузили в вертолёт. Вертолёт поднялся и взял курс на Москву с промежуточной посадкой для дозаправки.

Над объектом 31-Д осталось постоянное оцепление, двенадцать человек при оружии, с приказом не подпускать никого. Периметр обнесли временным ограждением с предупреждающими знаками. Координаты объекта засекретили заново, на этот раз с грифом, который не позволял забыть.

Перед отлётом Дроздов в последний раз обошёл территорию. Обгоревшие стены, два оплавленных пятна на бетоне. Одно от недавнего взрыва бочек, второе от термобарических зарядов. Запах гари начал выветриваться, и тайга, вечная, невозмутимая, уже подступала к границам объекта, протягивая зелёные щупальца травы и кустарника. Через десять лет она поглотит эти руины целиком, затянет мхом и лишайником, засыплет хвоей, и никто, проходя мимо, не догадается, что под ногами, под слоем земли и бетона, когда-то ждали своего часа создания мёртвого немецкого учёного.

«Если только мы не допустим этого снова», — подумал Дроздов, садясь в вертолёт.

Винты раскрутились, машина оторвалась от земли, и тайга внизу поплыла, зелёная, бескрайняя, хранящая свои тайны с тем же терпением, с каким хранила их последние семьдесят лет. Полковник смотрел в иллюминатор и думал о том, сколько ещё таких объектов рассыпано по необъятной территории страны, законсервированных, забытых, потерянных в бюрократическом хаосе сменяющих друг друга эпох. Один нашли. Случайно, благодаря двум туристам и двум беглым зэкам. Нашли и заплатили за это жизнями людей. А сколько ещё предстоит найти? И какую цену придётся заплатить в следующий раз?

Он закрыл глаза и откинулся на жёсткую спинку сиденья. Впервые за четверо суток он позволил себе уснуть. Сон пришёл мгновенно, тяжёлый, чёрный, без сновидений, и это было милосердием, на которое Дроздов не рассчитывал.

А где-то в лаборатории на окраине Москвы, в здании без вывески, за тремя контурами охраны, люди в белых халатах склонились над пробирками с образцами. Микроскопы, спектрографы, центрифуги, анализаторы. Тихое гудение оборудования, стерильный свет, запах антисептика. На мониторах появились первые изображения клеточных структур, и лица учёных, до этого сохранявшие профессиональную невозмутимость, начали меняться.

Они увидели то, чего не видел никто. И то, что они увидели, не укладывалось в рамки известной биологии. Структуры, которые не были ни живыми, ни мёртвыми. Ткани, которые не разлагались. Клетки, которые не нуждались в кислороде. Что-то, созданное человеческим гением на службе нечеловеческому безумию, восемьдесят лет назад, в подвалах Третьего рейха, и пролежавшее в сибирской тайге, терпеливое, неизменное, ожидающее.

Проект «Воскрешение» получил новую жизнь. Только теперь его изучали не ради оружия, а ради понимания. По крайней мере, так значилось в сопроводительных документах.

Папка с результатами легла на стол человека, чьё имя не упоминалось ни в одном открытом источнике. Он прочитал, закрыл, убрал в сейф. Повернул ключ. И мир продолжил вращаться, не зная о том, что в пробирках за тремя контурами охраны спит нечто, что однажды уже просыпалось.