И говаривали старушки, семечки грызя у ворот:
— Не буди мёртвого, а иначе во гроб ляжешь сам.
Но кто ж из людей поспорит с сердцем своим безумным?
* * *
И если весть о пустой могиле летела по городу быстрой птицей, то слух о найденном теле Афанасия пополз медленным, ядовитым змеем, проникая в самые тёмные щели и отравляя души. Он зародился всё там же, на Смоленском погосте, в хриплых шёпотах могильщиков, что вытаскивали иссохшее тело несчастного юноши. Они-то и разнесли по всем кабакам страшную подробность о жуткой чёрной отметине на губах, будто сам сатана приложился к ним в последнем поцелуе.
На рынках и в публичных банях, где людской говор гуще банного пара, байка о белой деве обрела плоть и кровь. Кровь Афанасия Грицько.
— Так вот кто первый-то попался! — голосила торговка квасом, тыча пальцем в воздух. — Тот самый сирота, что за боярской дочкой сох! Она из могилы-то восстала, его и прибрала! Испила досуха, окаянная!
— А купец Сладкопёв? — поддакивал ей обозный мужик. — Говорят, и его та же бабка-ворожея сгубила, что и девку оживила! Чума на нас, православные! Нечисть по городу гуляет, души собирает!
Молва переплетала три повести в одну, исчезнувшую Пелагею, мёртвого Афанасия и сгинувшую колдунью. И теперь это была не просто сказка, а быль, подтверждённая трупом. В домах приказных и купцов запирали на ночь дочерей, а молодым сыновьям строго-настрого запрещали шляться по вечерним улицам. Люди шарахались от тумана, видя в его молочных клубах белый силуэт, и чудилось им, что всякий прохожий с бледным лицом есть упырь, ищущий новой жертвы. Болезнь эта называлась страхом, и зараза сия была похуже всякой чахотки.
В дворянских салонах, где прежде над историей лишь потешались, теперь говорили о ней с томным ужасом. Трагедия бедного писца стала модной темой. Поэты-любители царапали перьями, сочиняя элегии о «поцелуе смерти», а дамы бледнели, слушая их, и находили в этом болезненное удовольствие.
— Ах, какое падение нравов! — вздыхала старая княгиня, раскладывая пасьянс. — В наше время упыри были скромнее и не нападали на людей средь бела дня.
— То всё вольнодумство и безверие, — отвечал ей сенатор с багровым от ужина лицом. — Когда порядок слабнет, из земли лезет всякая чернь, что на том свете, что на этом.
И вновь волна этих тёмных слухов, теперь уже подкреплённых вещественным доказательством, достигла Зимнего дворца.
Государыня-Императрица принимала в своём кабинете обер-полицмейстера Рылеева. На этот раз на её лице не было и тени насмешки. Она хмуро глядела на лежащий перед ней на столе доклад, где сухим канцелярским слогом описывалось состояние найденного тела.
— Значит, это не воровство, — заключила она, постукивая пальцами по резной столешнице. — Это публичное безумие. Один юнец сходит с ума от любви, другой купец от горя, а весь город готов поверить в летающих ведьм и восставших мертвецов.
Рылеев стоял молча, прямой как трость.
— Мы ищем старуху, Ваше Императорское Величество. Усилили патрули. Но… разговоры в народе не унять. История о «белой деве» теперь у всех на устах.
Екатерина встала и подошла к окну, за которым вихрился снег, скрывая очертания её упорядоченной столицы.
— Они ищут чуда и находят его в самом тёмном омуте суеверий, — проговорила она с холодным гневом. — Я строю академии и библиотеки, приглашаю учёных мужей со всей Европы, дабы нести свет разума в мою империю. А они… они предпочитают мрак. Боятся не Бога, а упырей из сказок своих бабок.
Она резко обернулась. Её взгляд был твёрд и не предвещал ничего доброго.
— Объявить ведьму шарлатанкой и отравой народной. Запретить любые разговоры о мертвецах под страхом телесного наказания на площадях. Я выжгу этот мрак из их голов, господин полицмейстер. Выжгу калёным железом порядка и закона. Ступайте.
Когда Рылеев удалился, императрица ещё долго стояла у окна, глядя на заснеженный Петербург. Она возводила на этих болотах новую, просвещённую Россию, но под блеском её дворцов, в душах её подданных, всё так же шевелилась древняя, дремучая Русь, и её было не победить ни указами, ни гвардейскими полками. И горько было сознавать, что история безумной любви одного бедняка оказалась для её народа куда убедительнее всех трудов Вольтера.
* * *
Минул год. Пришла весна 1789-го года от Рождества Христова, но Петербург встретил её не с радостью, а с застарелым, липким страхом. Указы Государыни и усиленные патрули не смогли одолеть ту моровую язву, что расползлась по городу. Жертв было уже не счесть. То там, то сям находили иссохшие тела юношей, студентов, молодых приказных и даже гвардейцев, что неосторожно свернули в тёмный проулок. На губах у каждого застыла всё та же чёрная печать смертного поцелуя. Легенда о «белой деве» перестала быть байкой, обратившись в ночной кошмар столицы.
Но всякому злу приходит конец, и нашёлся тот, чья рука не дрогнула там, где сердце глупого Афанасия растаяло от жалости.
Был то гренадер Лейб-гвардии Семёновского полка, Степан Игнатов, мужлан аршинного роста, с лицом, обветренным на военных походах, и душой, не знавшей ни сантиментов, ни страха. Возвращался он поздно из трактира на Гороховой, где пропивал с товарищами жалованье. Путь его лежал через кривой, неосвещённый переулок, где из канавы несло гнилью. И вот, из сырого сумрака выступила перед ним Она.
Белое платье, тонкий стан, дивный лик, подёрнутый печалью. Всё как в россказнях.
— Господин служивый, — прозвенел её голос, — не откажите бедной сироте в милости. Один поцелуй, чтобы согреть моё замёрзшее сердце…
Степан Игнатов остановился. Он не был ни поэтом, ни мечтателем. Он был солдатом, и в прекрасной деве видел он не ангела, а врага, что погубил десятки православных душ и бросил тень на честь гвардейских мундиров. Он глядел в её стеклянные глаза и не видел там ни Пелагеи, ни боярской дочери. Лишь холодную, голодную смерть.
— Поцелуй, говоришь? — хрипло ухмыльнулся гренадер. — Изволь. Будет тебе поцелуй. Стальной.
И прежде чем тварь успела шелохнуться, он выхватил из ножен свой тяжёлый палаш. Воздух со свистом рассёк короткий взмах, и острая сталь ударила точно по тонкой шее. Не было ни крика, ни крови. Фигура девы на миг застыла, будто удивлённая, а затем с тихим шелестом, словно старый пергамент, рассыпалась в прах. На грязный булыжник упало лишь дорогое белое платье, а рядом с ним растеклась небольшая лужа чёрной, густой, дурно пахнущей жижи. Степан постоял мгновение, сплюнул, утёр палаш о полу кафтана и, не оборачиваясь, пошёл своей дорогой.
Так закончилась история «белой девы». А спустя неделю пришёл черёд и её создательницы.
К Петербургу по тракту тянулся небольшой отряд донских казаков, что ехали на смотр к самой Государыне. Впереди на сытом коне гарцевал их сотник, Никита Запорожный, казак пожилой, с седым оселедцем и глазом зорким, как у степного орла. С ним ехали верные хлопцы, Сенька Бывалый да молодой Омелько, лучший стрелок на всём Дону.
Ночь застала их в поле, под чистыми звёздами. Развели костёр, затянули тихую песню. И вдруг Омелько, что стоял в дозоре, крикнул:
— Пане-атамане, бачь! Нечиста сила в небе!
Все вскинули головы. И впрямь, над лесом, в лунном свете, летело нечто непотребное. Огромное, с кожистыми крыльями, как у спрута, сгорбленное. Оно кружило над землёй, будто высматривая добычу.
— Шо цэ такэ? — перекрестился Сенька.
— Вражина, — коротко ответил Никита.
Лицо его стало жёстким, как камень.
— Души православные высматривает. Не дадим ей ходу. Омелько, рушницу! Сбей мне эту тварь окаянную!
Молодой казак молча вскинул длинноствольную рушницу. Грянул выстрел, и эхо раскатилось по ночному полю. Чудище в небе дёрнулось, взмахнуло крыльями и, издав визг, похожий на скрежет железа, камнем рухнуло в ближайший овраг.
Казаки, обнажив сабли, осторожно двинулись к месту падения. В овраге, среди бурьяна, лежало не чудище. На земле корчилась, прижимая руку к простреленному боку, та самая колдунья, с седыми космами и жёлтыми, полными лютой ненависти глазами.
— Будьте вы прокляты, псы… — прошипела она, захлёбываясь кровью.
— То не мы прокляты, а ты, ведьма, — сурово молвил сотник Никита. — Гутарили нам в станицах, что летает по Руси нечисть, кровь пьёт. Значит, то ты и была.
Старуха злобно захохотала, но смех её перешёл в кашель. Казаки глядели на неё без жалости.
— Чи шо с ней робыть, батько? — спросил Сенька. — Пристрелить, как собаку?
— Пуля для неё — честь велика, — покачал головой Никита. — Такая погань должна в землю уйти, откуда и вышла. И уйти живьём, дабы не восстала вновь. Несите заступы, хлопцы.
Они не стали долго рассуждать. Вырыли глубокую яму тут же, в овраге. Старуха шипела проклятия, извивалась, но дюжие казаки бросили её на дно.
— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — сказал Никита, снимая шапку. — Изыди, нечистая, в преисподнюю.
И они принялись быстро закидывать яму землёй. Вскоре крики стихли. Казаки утрамбовали землю, водрузили сверху тяжёлый валун и, прочитав молитву, вернулись к своему костру.
Слухи об этих двух событиях быстро достигли столицы и положили конец великому страху. Петербург вздохнул с облегчением. А Государыня, выслушав очередной доклад Рылеева, лишь тонко улыбнулась в тиши своего кабинета. Проблема, что не решалась указами, разрешилась сама собой, солдатским палашом да казацкой дикостью. И, быть может, в тот миг она поняла, что её просвещённая империя всё ещё стоит на тёмной, древней земле, где лучшее средство от нечисти, это острая сталь и могила без креста.