Голоса из мглы.
Я вспоминаю то утро яснее, чем вчерашний рассвет, хоть прошло уже немало лет. В 2002 м, в самом разгаре осени, я работал старшим радистом на береговой станции рыбколхоза «Приазовье» в станице Должанской.
Станция наша ютилась у пристройке, прислонившись к старому маячному домику, давно выбеленному ветрами и солью, где штукатурка отслаивалась кусками, похожими на чешуи гигантской рыбы. Внутри всегда пахло канифолью, растворимым кофе и въевшимся в стены табаком «Прима», которую курил мой сменщик, Виталик. Он был парнем неплохим, но в технике смыслил туго, поэтому ночные дежурства, когда эфир становился капризным, я брал на себя.
Оборудование у нас было разношерстное. Старый, но надежный советский приемник Р-250 М² «Кит», который грелся, как печка, и новенький японский трансивер Icom, купленный председателем колхоза с какой-то шальной прибыли. Я любил «Кита». У него был тот самый «ламповый» звук, мягкий и глубокий, позволяющий вытаскивать голоса из мешанины атмосферных разрядов.
Виталик, кстати, в тот вечер был сам не свой. Обычно он травил бородатые анекдоты или мечтал, как купит себе подержанную «девятку», но сегодня слонялся по рубке, как неприкаянный. Он то и дело подходил к окну, вглядываясь в чернильную тьму, и хрустел суставами пальцев. Этот звук, сухой, костяной треск, в тишине станции действовал мне на нервы, как скрежет пенопласта по стеклу.
— Чуешь, Петрович? — вдруг спросил он, не оборачиваясь.
— Чего чую? Кофе твой пригорел?
— Нет. Электричеством пахнет. Озоном. Как перед грозой, только сильнее. Аж во рту кислит, как будто батарейку лизнул.
Я принюхался. Пахло старой пылью и морем, но на языке действительно появился странный металлический привкус. Словно воздух в рубке стал плотнее, наэлектризовался. Волосы на руках у меня встали дыбом, хотя холодно не было. Я списал это на статику. Оборудование старое, заземление вечно отгнивает.
— Иди проверь «землю» на генераторе, раз тебе кислит, — отмахнулся я, но тревога, липкая и холодная, уже шевельнулась где-то под ложечкой.
Я заметил, что стрелки приборов на панели мелко подрагивают, хотя вибрации от дизеля почти не было. Они дрожали в каком-то чуждом, рваном ритме, будто отбивали такт неслышимой музыки.
В тот день барометр упал резко. Стрелка дрогнула и поползла вниз еще с обеда, хотя небо оставалось предательски чистым. Азов, скажу я, море коварное. Глубины смешные, дно илистое, волна короткая и злая. Но самое дрянное здесь, это же конечно низовка. Когда ветер выдувает воду, обнажая мели, о которых ни одна карта не знает.
Я сидел, гипнотизируя зеленую шкалу настройки. В углу бубнил телевизор. Крутили какой-то боевик с Чаком Норрисом, но звук я убрал. Эфир на 16-м канале УКВ жил своей жизнью. Трещал, шипел, изредка прорывался матом водителей грузовиков, чьи рации добивали до нас из-за аномального прохождения радиоволн, или переговорами погранцов где-то под Ейском.
— Слышь, Петрович, — ворвался в рубку Виталик, на этот раз не с ветошью, а с побелевшим лицом.
Руки у него тряслись так, что он едва удерживал сигарету.
— Ты на улицу не выходил?
— Нет, занят я. Что там?
— Птицы… Это… Они не просто «орут». Петрович, они бьются.
— О маяк? Бывает.
— Да не о маяк! — почти кричал Виталик с бегающими глазами. — О землю! Они разгоняются в пике и со всей дури в песок. Чайки, бакланы… Я вышел покурить, а передо мной шлепнулась ворона. Просто камнем вниз. Шея всмятку, а глаз… глаз на меня смотрит. И знаешь что? Она живая была еще секунду. И она… она пыталась закопаться. Крыльями переломанными гребла песок, будто хотела спрятаться под землю. От неба пряталась, понимаешь?!
Я снял наушники. Тишина в рубке стала давящей. Слышно было, как гудит трансформатор, но гул этот был ниже обычного, на грани инфразвука, от которого начинает болеть голова.
— Барометр падает, Виталь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри всё сжалось. — Животные чувствуют перепады. Иди проверь дизель. Если птицы с ума сходят, значит, и с электричеством беда будет.
Виталик посмотрел на меня долгим, отсутствующим взглядом, потом кивнул и вышел. Но дверь за собой закрыл слишком осторожно, будто боялся, что громкий звук может что-то разбудить.
Он ушел, а я остался один на один с шумом моря и треском статики. А около десяти вечера мне стало дурно. Не тошнота, нет. Ощущение, будто гравитация изменилась. Руки стали тяжелыми, на плечи давила невидимая плита. Я посмотрел на кружку с кофе. Черная жидкость в ней шла мелкой рябью, образуя правильные концентрические круги, которые сходились к центру, а не расходились к краям. Это противоречило физике, и от этого зрелища меня прошиб холодный пот.
Дверь скрипнула. Виталик вернулся. Он не пошел спать. Он молча сел на стул в углу, обхватив голову руками.
— Не могу там, — прошептал он. — Там, снаружи… гул. Ты в наушниках не слышишь, а он есть. Он идет не с моря, Петрович. Он идет сверху.
Я хотел его прогнать, но вид у него был такой жалкий, что я промолчал. Пусть сидит. Вдвоем не так страшно сходить с ума.
В 22:00 я провел перекличку. Все наши были на связи. Два сейнера стояли на рейде у Ейска, «Бореал-3» шел квадратом 47, тралил тюльку. Лобанов, их кэп, тогда еще пошутил:
— База, у нас тут рыбы, хоть жопой жуй, простите за мой французский. Идем с перегрузом, осадка по самые шпигаты. Если к утру не вернемся, значит, продали душу морскому дьяволу за лишнюю тонну.
— Отставить шуточки, — ответил я тогда. — Контроль связи через два часа.
Кто ж знал, что это не шутка была. Потому что минут через сорок послышался голос:
— База «Приазовье», это траулер «Бореал 3», матрос Константин Федотов, — едва слышно шептал динамик. — У нас тут… Странность. Туман…
Я откинулся на спинку кресла, поправил наушники.
— Принял, Костя. Капитан Лобанов рядом? Докладывай подробнее.
— Лобанов ушёл на палубу, взяв фонарь и… — сорвался на фальцет голос Кости, чего я за ним никогда не замечал.
Федотов был мужик тертый, бывший подводник, его напугать, это надо постараться.
— Послушай, Петрович… Тут какая-то чертовщина с навигацией. GPS показывает, что мы идем по суше, где-то в районе Бердянска, хотя мы в море! А радар… Ты бы видел экран радара.
— Что с радаром, «Бореал»?
Я крутил ручки настройки, пытаясь отфильтровать шум, но тот становился плотнее, приобретая структуру. Это был не хаос, это был сложный, математически выверенный ритм.
— Это не засветка, — дрожал голос Федотова, срываясь на визг. — Петрович, экран не просто светится. Он… меняется. Лучевая развертка рисует не берег и не волны. Она рисует структуры. Гигантские спирали, фракталы… Это похоже на срез живой ткани под микроскопом, только размером с море! И эти пятна… они движутся синхронно с моим дыханием. Я выдыхаю, а они расширяются. Я вдыхаю, они сжимаются. Радар показывает, что мы внутри чьего-то организма!
Виталик в углу тихо заскулил, раскачиваясь маятником.
— Лобанов сейчас смотрит на компас, — продолжал Федотов, и я слышал, как стучат его зубы. — Стрелка не крутится. Она застыла, Петрович! Туман… Он не просто идет против ветра. Он падает с неба, как тяжелый занавес. Плотный, маслянистый. Звезд нет. Не тучи их закрыли, нет… Там просто пустота. Черная дыра вместо космоса. Он говорит, небо свернулось!
Я почувствовал, как по спине прокатилась ледяная дрожь. Взглянул на анемометр. Ветер действительно северный, порывистый. Туман не мог идти против него. Это физически невозможно, если только это не дым от пожара на нефтяной платформе, но платформ там нет.
— Костя, задраить иллюминаторы. Всем надеть жилеты. Что с эхолотом?
— Эхолот с ума сошел. Глубина скачет. То пять метров, то сто пятьдесят! Откуда здесь сто пятьдесят?! Тут максимум двенадцать должно быть! И… температура воды. Датчик за бортом показывает плюс сорок.
— Сколько?! — привстал я изумлённо. — Датчик неисправен.
— Вода кипит…
Теперь Федотов говорил быстро, захлебываясь словами, словно боялся не успеть.
— Она меняет плотность. Это не H2O, Петрович. За бортом какой-то первичный бульон. Протоплазма. Я вижу, как волны не разбиваются, а тянутся, как слизь, образуя нити. И запах… Это не цветы. Это запах времени. Запах гнилых звезд.
— Костя, ты бредишь! — крикнул я, чувствуя, как у самого кровь стучит в висках набатом. — Что у вас там вообще происходит, мать вашу!
— Нет! Лобанов понял! Он увидел созвездия! В разрыве тумана! Это не наши звезды, Петрович! Здесь нет Полярной! Здесь горит Черное Солнце! Расположение светил… Мы провалились в дыру, где людей нет! Тут плавают только ОНИ!
В рубке неожиданно лопнул плафон аварийного освещения. Осколки брызнули на пол, но Виталик даже не дернулся. Он сидел, уставившись в одну точку, и из его носа медленно, черной струйкой текла кровь, капая на грязный линолеум.
За окнами маяк лениво скользил световым языком по плоской воде.
— Видимость?
— Десять метров, не больше. Лампы буквально тонут. И…
Костя запнулся.
— Мы слышим скребущие звуки, будто по обшивке что то водит острым. Или кто-то.
— Это не просто скрежет, — вклинился в эфир другой голос, кажется, моториста Сереги.
Он звучал так, словно говорил с набитым ртом.
— Оно щупает обшивку. Ищет слабые места. Петрович, у нас заклепки на переборках «плачут». Конденсат выступает не водой, а какой-то слизью. Мы в машинном отделении задраились, но звук идет через вал винта. Гул такой, низкий… вибрация. У меня пломбы в зубах вибрируют, больно, сука!
В динамике раздался звон разбитого стекла и чей-то сдавленный всхлип.
— Они в воде, — прошептал Костя, вернувшись к микрофону. — Я посветил прожектором вниз, когда мы еще двигались. Там, в воде… Там лица. Сотни лиц, Петрович. Под самой поверхностью. Бледные, раздутые, как утопленники, которые месяц пролежали. Но глаза у всех открыты и светятся. Они смотрят на киль. Они улыбаются.
— Костя, у тебя гипоксия? Газы в трюме?
Я орал в микрофон, пытаясь перекричать нарастающий гул статики, который теперь напоминал звук перемалываемых костей.
— Надень дыхательный аппарат! Немедленно!
— Какой, нахрен, аппарат… — стал безжизненным Голос. — У Лобанова кровь из ушей пошла. Чёрная. Густая, как мазут. Он стоит и смотрит на радар, а у него из ушей течет. И он смеется. Говорит, что наконец-то понял маршрут.
Я взял протокол, готовясь фиксировать координаты, когда эфир захлебнулся треском. Сквозь хрип явственно прозвучал вновь голос моториста.
— База. Остановили машины, чтобы не налететь на банку. Ребята нервничают, прошу подсказать, у берега такая же мгла?
Я оглянулся. Горизонт чист, луна отражалась в спокойной воде. Лишь лёгкий прибой шумел, как всегда.
— Чисто. Погодная сводка без изменений. Попробуйте повернуть носом к ветру, чтобы туман ушёл по течению.
— Понял… Постойте!
Серёга резко повысил голос.
— Он опять оборачивается. Словно живой…
— Кто?
Дальше эфир вспыхнул роем искрящихся помех, но сквозь них прорывался сдавленный шёпот Федотова:
— Что то… Выходит… Из серого…
Я потянулся снизить громкость, однако внезапно радио захватил холодный, незнакомый баритон. Он не принадлежал ни одному из семи членов экипажа, чьи голоса я знал наизусть.
— Возврата нет, — произнес кто-то.
Это был не человеческий голос. Это был звук трения тектонических плит, переведенный в речь. Именно такой образ вспыхнул в голове. Низкие частоты ударили по мембранам наушников так, что мне стало физически больно.
— Имя их стёрто заносами соли. Архивы плоти аннулированы.
Потом вступил второй голос — высокий, стрекочущий, словно запись прокручивали задом наперед, а потом резко выровняли. Он напоминал скрежет хитина о стекло:
— Сосуды лопнут, как перезрелые плоды. Оставьте кожу, плоть и кости. Конструкция несовершенна. Заберите только их сны. Мы выпьем их страх, как нектар.
Я сидел, оцепенев. Рука, тянувшаяся к ручке громкости, зависла в воздухе. В рубке начало темнеть. Лампочка под потолком замигала, нить накаливания раскалилась до неестественного фиолетового оттенка.
— Вода помнит, — пробормотал третий, и от этого шёпота у меня внутри всё сжалось.
Это был голос ребенка, но с интонациями глубокого старика.
— Каждый вдох — это долг. Пришло время платить проценты. Откройте разум. Впустите вечность. Пусть океан станет вашей кровью.
В эфире раздался жуткий, влажный звук, будто разрывают мокрую ткань. Или разрывают грудную клетку. Сквозь этот звук пробился крик Федотова, но кричал он не от боли. Он кричал слова, которые не имели смысла:
— Гравитация! Вектор изменился! Нас тянет не вниз! Нас тянет ВОВНУТРЬ! Не смотрите на горизонт! Горизонт — это… Боже! Оно…
Затем, долгая тишина. И тот самый хлопок, похожий на удар стальной двери.
Связь прервалась. После этого эфир заполнился монотонным писком аварийного маяка.
Я поднял на ноги дежурную смену, вызвал береговую охрану. Катер вышел немедленно. В три часа ночи с моря доложили, что «Бореал 3» дрейфует у косы Долгой, освещение включено, дизели заглушены.
Когда буксир притащил «Бореал-3» к причалу, уже светало. Судно выглядело так, будто побывало в аду и вернулось. Краска на левом борту, том, что был обращен к морю, исчезла. Не облупилась, а была растворена, обнажив металл, который покрылся странным, радужным налетом, похожим на бензиновую пленку, только твердым.
Пограничники и мы поднялись на борт. Тишина стояла такая, что звон карабина о леер казался выстрелом.
В рубке царил идеальный порядок, если не считать того, что все карты были залиты той самой черной жидкостью, о которой говорил Костя. Она пахла йодом и гнилью. Но самое страшное ждало нас в кают-компании.
Все семеро находились за столом. Они не были разбросаны, не было следов борьбы. Они сидели в позах, имитирующих обычный ужин, но… их тела.