Я начинаю лупить сильнее, с каждым ударом вкладывая в грушу лицо Наэля Валуа.

— Слушай, это же просто одно дурацкое свидание, так? — говорю я между ударами. — Я справлюсь. Проблема в том, как мужики к этому подходят. Почему я должна хихикать, сидеть нога за ногу и есть как пай-девочка? Мне придётся изображать из себя чёрт знает что, чтобы впечатлить какого-то клоуна, которого я даже не знаю. И ради чего? На какую благотворительность пойдут деньги? В фонд «Себе в карман»? — Я фыркаю. — Небось всё себе заберут. Козлы.

— Женщинам с раком, — тихо говорит дядя.

Я замираю. Груша продолжает раскачиваться, но я уже не вижу её. Перед глазами — мама. Её лицо, осунувшееся от химиотерапии, её руки, которые гладили меня по голове, когда сил уже почти не было.

Дядя хмурится, смотрит на свои руки, сжимающие набалдашник трости.

— Послушай, пчёлка. Ты даже не представляешь, как важно твоё участие. Может, за тебя даже самую высокую цену дадут. Женщины-чемпионки по боксу сейчас редкость. А такие, как ты, — тем более. Многие мечтают об одном лишь походе в ресторан с тобой.

Он замолкает, покашливая.

— Ты очень красивая. Ты слишком долго жила головой и закрыла своё сердце. Может, пора что-то поменять?

Чёрт.

Он всегда знал, какие слова сказать. Что-то поменять…

Я сжимаю грушу, утыкаясь лбом в холодную кожу. Дышу глубоко, чтобы не разреветься.

Дело не в том, что я не пыталась открыться. Просто процент того, что сделают больно, слишком высок. Но если это кому-то поможет. Если кто-то заплатит хорошую сумму за свидание со мной и эти деньги помогут кому-то... если это поможет другим женщинам не пройти через то, что прошла моя мама...

Я стягиваю перчатки зубами, бросаю их на скамью и подхожу к дяде. Наклоняюсь, целую его в щёку, пахнущую старым одеколоном, и обнимаю. Чувствую, как его тело напрягается от неожиданности, а потом расслабляется, и его руки смыкаются вокруг меня.

— Я сделаю это, — шепчу я ему в плечо. — И сделаю как надо.

Если бы кто-то другой так со мной заговорил, я бы взорвалась. Но иногда мне кажется, что дядя Жан знает меня лучше, чем кто-либо ещё. Он единственный, кроме отца, кому я позволяю собой управлять. И я надеюсь, что так будет всегда.

Мы сидим так несколько секунд, а потом он отстраняется и смотрит на меня с хитринкой:

— И ещё, Вика... Надень платье. Не джинсы.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Ладно.

— У тебя же ноги красивые. Надо показывать товар лицом.

— Дядя Жан!

Он смеётся, и я не могу сдержать улыбку. Какой сюр. Какие-то свидания, за которые состязаются на аукционе богатенькие люди. Да уж… Такое только в увядающей Европе возможно.

Вечером, лёжа в кровати, я снова думаю о Наэле. О его глазах, о его руках на моей талии. О том, как он смотрел на меня.

Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку.

Хватит. Завтра аукцион. Надо думать о нём, а не о каком-то извращенце с проблемами власти. Так ещё и разница в возрасте у нас с этим извращугой огромная. О чем я только думаю…

Но пальцы сами скользят вниз по животу, под резинку пижамных шорт. Я закусываю губу, чтобы не застонать, когда касаюсь самого чувствительного места. В голове — он. Его рот на моей груди, его язык, его пальцы, сжимающие мои ягодицы.

Я никогда не позволяла себе такого. Никогда не делала этого, думая о конкретном мужчине. Но сейчас тело живёт своей жизнью, и когда волна накрывает меня — тихая, быстрая, запретная — я выдыхаю его имя в подушку.

Наэль.

Чёрт бы его побрал.

ОТ АВТОРА: Если вам нравится история, ставьте звездочки и подписывайтесь, чтобы не пропустить новинки. Ваша поддержка очень вдохновляет писать дальше!