Тесса

Я стою перед дверью без опознавательных знаков, ещё раз проверяя адрес, который прислал мне Кольт. Здание ничем не примечательно, это могла бы быть бухгалтерская фирма или страховой офис, если бы не неброская камера наблюдения и домофон.

Я нажимаю на кнопку звонка дрожащими пальцами, чувствуя себя до боли и слишком наряженной, и совершенно неподготовленной одновременно. Я сменила наряды семь раз, прежде чем остановиться на чёрном платье с запа́хом, которое намекает на изгибы, но не слишком откровенно. Достаточно консервативно, чтобы надеть на работу, но с вырезом, который опускается достаточно низко, чтобы я чувствовала себя незащищённой. Каблуки, возможно, были ошибкой — восемь сантиметров фальшивой уверенности, которые делают мои икры красивыми, но заставляют меня чувствовать себя неустойчиво.

Пока я жду, в животе завязываются узлы. А что, если он взглянет на меня и решит, что я не та, кого он ожидал? Что, если я слишком «ванильная», слишком неловкая, слишком... какая-то?

Я потратила час на макияж, который выглядел так, будто его нет, и мои волосы свободно лежат волнами, о которых я якобы не заботилась. Теперь эти усилия кажутся нелепыми, как будто я играю в переодевания в мире, которому не принадлежу.

В последний раз проверив телефон, я не нахожу новых сообщений. Нет пути к отступлению. Только я, стоящая на краю пропасти чего-то, о чём я осмеливалась представить только в темноте, в одиночестве, где никто не увидит, как сильно я этого хотела.

Дверь жужжит. Пришло время узнать, достаточно ли я смела для этого, в конце концов.

Я захожу в маленькую прихожую, где за столом сидит женщина с розовыми волосами и впечатляющими татуировками.

— Имя?

— Тесса. Я... встречаюсь с кое кем.

— В первый раз? — спрашивает она.

Я киваю, чувствуя, что у меня на лбу жирными буквами напечатано «МОШЕННИК».

— Удостоверение личности, пожалуйста. И вот, отказ от ответственности. — Она протягивает мне планшет. — Основные правила: никаких телефонов, никаких фотографий, согласие — это всё, уважайте стоп-слова.

Я подписываю там, где указано, остро осознавая дрожь в своей руке. Розоволосая женщина вручает мне маленький чёрный браслет и указывает на вторую дверь.

— Наслаждайтесь.

Основное помещение совершенно не похоже на то, что я себе представляла. Никаких подземелий или цепей, свисающих с потолка, — просто большой, тускло освещённый лаундж с удобными диванами, барной стойкой вдоль одной стены и тихой музыкой. Люди прогуливаются в самой разной одежде: от джинсов до сложных кожаных нарядов.

Я замираю прямо у дверного проёма, сжимая сумочку, как щит. Все выглядят так, будто они здесь свои. Все, кроме меня.

— Ты пришла.

Голос позади меня низкий, ровный. Я оборачиваюсь и вижу стоящего там Кольта, и воздух выходит из моих лёгких. Его фотография в профиле не отдавала ему должное. Он выше, чем я ожидала, его присутствие заполняет пространство между нами, не стесняя его. На нём тёмные джинсы и простая чёрная рубашка на пуговицах, рукава закатаны, открывая мускулистые предплечья рук. Ничего показного или костюмного. Просто уверенность, завёрнутая в повседневную одежду.

— Да, — удаётся мне выдавить, голос звучит тише, чем я хотела.

Его глаза — серые, как я теперь понимаю, — изучают моё лицо с такой интенсивностью, что мне хочется отвести взгляд. Я этого не делаю.

— Ты нервничаешь, — говорит он. Это утверждение, а не вопрос.

— Я не...

— Не надо. — Его голос становится ниже. — Не лги мне, Тесса. Ни о мелочах, ни тем более о серьёзных вещах.

Жар приливает к моему лицу. То, как он требует моей честности, пугает. И он видит меня насквозь — он мог читать меня даже по сообщениям, но сейчас, стоя перед ним, я чувствую себя совершенно обнажённой.

— Хорошо. Да, я нервничаю. Мне кажется, все здесь понимают, что я здесь чужая.

Его губ касается лёгкий изгиб, ещё не улыбка, но что-то похожее, и это посылает искру тепла сквозь меня.

— Следуй за мной.

Он ведёт меня в тихий угол с небольшим диваном и креслом. Он садится в кресло, оставляя мне диван — даёт мне пространство, как я понимаю. Небольшая любезность, которой я не ожидала.

— Почему ты нервничаешь? — спрашивает он, как только мы устраиваемся.

— Потому что я никогда раньше этого не делала. Ничего из этого.

— Не поэтому.

Я моргаю, глядя на него.

— Прошу прощения?

— Ты нервничаешь не потому, что ты новичок. Ты нервничаешь, потому что наконец-то делаешь то, чего хотела долгое время. — Его взгляд не дрогнул. — Ты нервничаешь, потому что это то, что ты представляла только в тайне своего разума, а теперь это реально.

Точность его оценки лишает меня дара речи. Я смотрю на свои руки, которые скручиваются у меня на коленях.

— Посмотри на меня, Тесс.

Я делаю это, привлечённая тихим требованием в его голосе.

— Все здесь с чего-то начинали. Разница в том, честна ли ты в отношении того, чего хочешь, или прячешься за тем, чего, как ты думаешь, должна хотеть.

— И чего же я хочу? — вызывающе спрашиваю я, повторяя наш разговор в приложении.

Его глаза темнеют.

— Капитуляции. Но только перед кем-то, кто достоин этого дара.

Дара. Он называет мою тёмную и извращённую фантазию даром. Это заставляет её казаться чем-то драгоценным, особенным. Чем-то, что достойно быть завёрнутым в фольгу с большим бантом. А не чем-то, что нужно прятать в шкафу, запертым под тяжестью такого сильного стыда.

Моё сердце колотится о рёбра.

— И ты думаешь, что ты достоин?

— Я знаю, что достоин. — Никакого высокомерия, просто уверенность. — Вопрос в том, считаешь ли так ты.

— Я пока не уверена, — признаюсь я, мой голос едва слышен на фоне фоновой музыки. — Я не знаю, как это работает.

Кольт слегка наклоняется вперёд, опираясь предплечьями на колени. Расстояние между нами сокращается, хотя он не подвинулся ближе.

— Это работает так, как мы решим. Это первое, что тебе нужно понять.

Я делаю глоток воды из стакана, который бесшумно принёс официант.

— То есть нет никакого... свода правил?

Что-то мелькает на его лице. Возможно, это веселье.

— Есть принципы. Безопасность. Согласие. Уход после, — он внимательно наблюдает за моим лицом. — Но то, что происходит между этими границами, — это то, что мы создаём сами.

— Каковы твои принципы? — Вопрос выскальзывает прежде, чем я успеваю его остановить.

Он не отвечает сразу. Вместо этого он изучает меня с этим тревожным вниманием, словно читает что-то, написанное на моей коже.

— Я считаю, что контроль — это ответственность, а не право, — наконец говорит он. — Я считаю, что боль и удовольствие — это две стороны одной медали. И я считаю, что истинная капитуляция — это самый сокровенный дар, который один человек может преподнести другому.

У меня пересыхает во рту.

— И что бы ты сделал? Если бы мы... сделали следующий шаг?

Его глаза темнеют, и когда он говорит, его голос опускается до такого регистра, что вибрирует во мне.

— Во-первых, я бы изучил твоё тело. Каждый дюйм. Что заставляет тебя вздрагивать, что заставляет тебя таять. — Он не двигается, но я ощущаю тяжесть его слов как физическое прикосновение. — Я бы нашёл те места между удовольствием и болью, где ты живешь наиболее честно.

Тепло расцветает низко в моём животе. Я слегка ёрзаю на диване.

— Я бы научил тебя умолять, — продолжает он, его голос теперь тише, предназначенный только для меня. — Не просто словами, но и телом. Я бы заставил тебя заслужить каждое прикосновение, каждую похвалу.

Я тяжело сглатываю.

— А другие вещи? То, о чём я писала?

Кольт наклоняется ближе, и когда он говорит, его голос едва слышен.

— Я бы назвал тебя именно тем, что ты есть — моей хорошенькой игрушкой. Чем-то, чем я владею, чем-то, что я использую. — Его глаза не отрываются от моих. — Я бы говорил тебе, как отчаянно ты выглядишь, умоляя о вещах, которые заставили бы других женщин ударить меня по лицу. Насколько ты грязная, раз хочешь, чтобы моя рука сжимала твою шею, пока я говорю тебе, какая ты нуждающаяся маленькая шлюха.

У меня перехватывает дыхание. Никто никогда не говорил со мной так — даже в постели, не говоря уже о публичном месте. Эти слова должны бы меня оскорбить. Вместо этого они проникают под кожу, как наркотик.

— Я бы заставил тебя признать это, — продолжает он, неумолимо. — Заставил бы произнести слова вслух — что ты хочешь, чтобы тебя унижали, использовали, чтобы ты принадлежала мне. Что ты жаждешь, чтобы тебя называли словами, которые заставили бы тебя плакать в любом другом контексте.

Я сжимаю бёдра, внезапно осознавая, как я возбуждена. Моё лицо пылает.

— А потом? — спрашиваю я дрожащим шёпотом. — Когда всё закончится?

В его выражении что-то смягчается, хотя интенсивность остаётся.

— Тогда я бы обнял тебя. Сказал бы, как идеально ты себя вела. Как прекрасна твоя капитуляция, — его голос становится нежнее. — Я бы убедился, что ты знаешь: ничто из того, что мы делали, не изменило моего мнения о тебе — разве что помогло мне видеть тебя яснее.

Я прерывисто выдыхаю.

— Это... много.

— Это так, — соглашается он. — Слишком много?

Я должна сказать «да». Я должна поблагодарить его за уделённое время, выйти за эту дверь, удалить приложение и притвориться, что ничего из этого мне не нужно.

Вместо этого я встречаю его взгляд и шепчу:

— Нет, это идеально.