11

Бриар

Надо мной проплывали ветви, толстые сучья в коре переплетались и изгибались. Темные скопления деревьев то появлялись, то исчезали из виду, словно движущиеся тени, кроны были густыми от чешуйчатой листвы. Несколько листьев оторвались от ветвей и упали, осыпаясь на меня, как хлопья пепла.

Мои глаза отяжелели от ужасной тяжести. Ледяной сквозняк пронесся сквозь мое платье и зашуршал в волосах. Казалось, я парю в воздухе, плыву через странный лес, а небо над головой — маслянисто-черное. Обнаженные корни деревьев заплетались в косы, коренастые и прошитые нитями мха.

Они казались знакомыми.

Я попыталась вдохнуть воздух, но легкие саднило, обжигая меня изнутри. Отчаянный звук прорезал вечерний воздух. Я заскребла по горлу, чтобы прогнать жжение, а затем поняла, что безумное скуление исходило от меня.

Мое бедро пульсировало, как барабан. Агония усиливалась каждый раз, когда я шевелилась, каждый раз, когда ткань юбки терлась о мою плоть.

Когда очередной всхлип сорвался с моего горла, сильная рука обхватила мое лицо. Бархатный тембр прошептал мне дышать, все хорошо.

Я вцепилась в этот голос, мои легкие расслабились и наполнились свежим кислородом. Мои ноздри втянули землистые запахи пота и почвы, наряду с нотками амбры и ветивера.

Что-то липкое и влажное покрывало мою ногу. Должно быть, я в беде. Либо так, либо я спала.

Где был призрак отца? Был ли он здесь, вечно бродя по этому месту? Где была мама? Я хотела к ней. Я хотела домой.

Сильные руки сжали меня в своих объятиях. Мужское тепло исходило от источника и проникало в мои поры.

Мои веки дрогнули. Встревоженные глаза смотрели на меня сверху вниз, радужки поразительного цвета среди мрака. Их оттенок прорезал лесную мглу, как драгоценные камни.

— Поэт, — пробормотала я.

— Тсс, — протянул он.

Да, это был Поэт. Этот распутный шут и мой главный враг.

И там был хищник — линикс. Он напал на шута, и шут выполнил какой-то переворот, чтобы уйти с линии удара, но маневр не помог. Поэтому я ранила животное, но не раньше, чем оно успело зацепить меня.

Головокружение. Усталость. Дрожь.

Трава проплывала в нескольких футах подо мной. Я парила, мое тело было подвешено над землей. Поэт нес меня.

Шут держал одну руку у меня под коленями, другой обхватил мою спину. Его сердцебиение стучало мне в щеку, дикий ритм напомнил мне о том, как он танцевал в большом зале. Я задумалась, звучал ли его пульс таким же неровным тогда, и мне стало интересно, как он звучит, когда он смотрит на меня.

Слова срывались с моих губ. Я бормотала что-то о том, что он талантливый придурок, и как сильно я его ненавижу, и что мне жаль.

Мне следовало бы извиниться и перед линиксом тоже. Бедное создание просто было голодно.

Нанесла ли я ему смертельную рану? Выживет ли животное?

Мой спаситель прижал палец к моему рту, чтобы заставить меня замолчать. Он прошептал, что дикая кошка выживет и что мне следует беречь силы. Его шаг ускорился, его вес с глухим стуком ударялся о землю, пока он пробирался сквозь лес.

Внезапно я вскрикнула. Боль в бедре оглушила меня, возвращая в полное сознание, обжигая плоть там, где когти разорвали меня. Мои слезы пропитали рубашку Поэта, пока он, тяжело дыша, напевал мне в висок рифму, и его голос был томной лаской.

Я слушала и плакала. И после того, как он закончил чтение, шут пообещал, что мы почти пришли, почти пришли.

Почти где?

Из ниоткуда появился овал тусклого света, его золотистый блеск просачивался сквозь паутину листвы. По мере приближения в поле зрения появлялось все больше деталей.

Окно. Соломенная крыша.

Коттедж.

Поэт постучал в деревянную дверь. Она распахнулась, явив лицо с кожей из мешковины и гнездом серебряных волос. На старухе был фартук, а ее лицо выражало бурю эмоций, которая сменилась облегчением при виде Поэта.

— Ах ты ублюдок, — принялась отчитывать она его. — Где ты был? Я, черт возьми, не молодею, чтобы так волноваться.

— Да ладно вам, — сухо заметил Поэт. — Вы же знаете, как я люблю изящно опаздывать.

— Ох, просто заходи, черт бы тебя побрал.

Серией суматошных жестов она пригласила его войти. Шут поспешил в утробу дома.

Я вытянула шею и моргнула сквозь пелену. Ароматы трав и свежего древесного дыма наполнили мои чувства. Разноцветные полоски ткани были завязаны узлами, образуя шнуры, свисающие с потолка.

К моему изумлению, Поэт попытался — и безуспешно — прервать тираду старухи. Я улавливала фрагменты ее речи, пока она возилась с дверным засовом.

— Нику был в истерике…

— Даже Тамбл не мог его успокоить…

— Это был сущий кошмар — уложить мальчика спать…

— Сопротивлялся мне руками и ногами…

— Не смей больше заставлять нас так волноваться…

Внезапно она отвернулась от двери — и ее взгляд упал на меня. Морщины на ее лице умножились, собравшись в тревожные складки.

— Кто это?

Поэт широким шагом подошел к кухонному уголку, обставленному столом и стульями.

— Забавно, что вы заметили.

Она шлепнула его по плечу, семеня следом.

— Не умничай. Я уже не такая резвая, как раньше. Что значит — притащил сюда одну из своих любовниц? И что с ней такое? — Женщина прищурилась, затем ее глаза скользнули к моей ноге. — Сезоны всемогущие. Поэт…

Я застонала, когда он опустил меня на стул. В спешке он выпалил что-то невнятное и размытое, от чего женщина ахнула.

Она исчезла и вернулась с корзиной. Опустившись у моих ног на колени, она принялась торопливо рыться в ее содержимом.

После этого женщина закатала рукава и подняла мою юбку до бедер, обнажив мои голые ноги и кружевную отделку нижнего белья. Затем она размотала ткань, которая была оторвана от моего платья, чтобы сделать повязку — когда это шут успел? — и из расселины потекла кровь.

Поэту посыпались приказы.

— Принеси мне тряпку.

— Принеси еще один стул.

— Уйди с дороги.

Сквозь бред в моей голове зазвенели слова потеря крови, инфекция и швы. Я почувствовала, как краска сходит с моего лица, а ладони покрываются испариной.

В суматоху вклинился тоненький голосок:

— Папа?

Слева от меня появилось создание, похожее на фейри. Крошечная фигурка со вздернутым носом и опухшими глазами. Маленький мальчик высунул голову из коридора, его шею обвивал пушистый комок в форме бревна. Хорек уютно устроился, как шаль, на плечах фейри, его глазки-бусинки уставились на происходящее.

Тем временем пухлые губы мальчика-фейри сложились в сонную трубочку. В этот момент маленькая парочка моргнула, глядя на спектакль, разворачивающийся в гостиной.

В тот самый миг, как фейри заметил меня, его глаза засияли. Он споткнулся и шагнул вперед, вытянув руки в мою сторону.

— Ооооооо, — радостно воскликнул он.

Поэт перехватил его. Он подбежал и подхватил фейри на руки. Вернее, ребенок имел пугающее сходство с фейри, особенно с хорьком, который все еще цеплялся за его худенькие плечи.

Не то чтобы такие существа жили на этом континенте, насколько было известно. И хотя я не могла ручаться за мир за пределами Темных Сезонов, магия существовала здесь преимущественно через природу и стихии. В Осени, например, ходила легенда о мифических желудях. А в Лето распространились предания о неизведанном острове и его смертоносном тропическом лесе.

Увидев Поэта, ребенок забыл обо мне и вместо этого задушил шута в объятиях. Он и хорек подняли радостную суету, щебеча и пища от энтузиазма, пока Поэт не поцеловал мальчика в щеку и не прошептал что-то, от чего мальчик обмяк, словно разом выбился из сил. Хорек перебрался на плечо Поэта, в то время как мальчик обвил руками и ногами торс шута, впившись пальцами в спину Поэта.

Я прищурилась, узнав истрепанную ленту, повязанную на запястье мальчика.

Ребенок сказал «Папа».

Старуха упомянула о сонном зелье в шкафу и о том, что мальчик ничего не услышит. На этой ноте она посмотрела на меня.

— Тебе это тоже могло бы помочь. У тебя есть аллергия?

— Ивовая монета, — пробормотала я, назвав весеннюю траву, которая едва не убила меня, когда мне было три года.

Моя целительница обменялась с Поэтом мрачным взглядом и пожала плечами.

— Ну, значит, это отпадает.

Поэт унес ребенка и его пушистого помощника в коридор, туда, откуда они пришли. Женщина говорила со мной нежным тоном, но я страдала целую вечность, пока шут не вернулся. Он достал кувшин с открытой полки и заставил меня проглотить вино, которое я оттолкнула после двух отвратительных глотков.

Мое дыхание стало поверхностным, когда я увидела нить, иглу и ее кончик.

Целительница остановилась, держа инструмент в руке.

— Будет больно, мисс.

Моя голова дернулась в знак того, что я ее поняла. Если бы я заговорила, это прозвучало бы как стон. Это стало бессмысленным, когда она привязала мои руки и лодыжки к стулу, а затем дала мне деревянную ложку, чтобы я могла ее прикусить.

Поэт опустился на стул позади меня, положил подбородок мне на плечо и обхватил меня за талию. То ли чтобы удержать, то ли чтобы утешить — я не была уверена.

— Заходят как-то два резвых хорька в бордель, — начал он мне на ухо.

Старуха смочила тряпку в жидкости, а затем прижала ткань к ране. Я взвыла сквозь зубы. И я взвыла еще громче, когда игла вонзилась в мою плоть, и я поразилась, как этот ребенок мог спать под такие пронзительные крики.

Острие проткнуло мою плоть, за чем последовало ощущение натяжения. Еще одна жгучая боль пронзила ногу. Затем еще одна.

Склоненная голова женщины заволоклась туманом по краям. Кровь на ее руках расплылась.

Мое тело дрожало, я замерзала и пеклась одновременно. Моя конечность пульсировала, как молот.

Мне нужно было двигаться. Мне нужно было выбраться из этого кресла. Я ненавидела это кресло.

Мои ногти впились в подлокотники. Мои зубы скрежетали по ложке, давление грозило расколоть коренные зубы.

Я извивалась и выгибалась назад, вжимаясь в Поэта, мой висок задел его челюсть. Он удерживал мои бедра и шептал очередную непристойную шутку, и что-то похожее на смешок и всхлип вырвалось у меня.

Клинок вонзился мне в ногу. Гортанный звук затопил комнату.

Прямо перед тем, как я потеряла сознание.