31

Поэт

К тому времени я уже усвоил этот урок. Ведь к тому времени она сама преподала его мне.

Но мне предстояло выучить этот урок еще раз.

Шут не способен предвидеть все…

Крыло художников было безлюдным, когда мы вошли в уединенную нишу, ведущую к моим покоям. Мы шли молча, и звук наших шагов эхом разносился вокруг. Мной двигали два мотива, разрывая меня на части, и чем ближе мы подходили к моим комнатам, тем острее я чувствовал этот раскол.

Элиот остановился у двери. Неуверенность скользнула по его лицу, когда он почесал затылок. — Что ж, это был долгий день. Мне пора.

Действительно, точнее и не скажешь. Ему следовало уйти, но не раньше, чем я проясню одну деталь. Поэтому я мотнул головой в сторону двери. —

Сначала пару слов?

Менестрель моргнул.

— Там?

Мои губы дрогнули в усмешке.

— Если ты не против.

— Обычно я не против. Просто…

— Элиот, возможно, у меня и репутация любителя потрахаться и поиздеваться, но это не касается тех, кто живет в этом крыле.

Он нервно рассмеялся.

— Я не это имел в виду.

— Я так и думал. Тем не менее, это стоило сказать. — Я склонил голову в сторону комнаты. — Это займет всего минуту, потому что такое нельзя произносить на публике.

— Я… да, конечно.

Я вошел следом за ним и закрыл дверь, остро осознавая каждое движение. В камине потрескивал огонь, разливая тепло по комнате. Он освещал ковер — тот самый, на который я когда-то уложил Бриар после нашего танца, где я навис над ее телом и…

Мускул на моем виске задергался. Я с усилием оторвал взгляд от ковра.

Элиот с интересом оглядывался, так как никогда раньше здесь не бывал. Я указал на кресла, стоящие перед камином, откинулся в одном из них и стал ждать, пока Элиот переминался с ноги на ногу.

Значит, я был не единственным, кого терзали противоречия. Я знал причину для нас обоих, и именно поэтому мне нужно было с ним поговорить.

На его лице отразилось напряжение, смешанное с явными признаками тоски. Было заметно, как он разрывается между желанием присесть и чувством вины за это желание. Я мог бы сказать, что его румянец — это всего лишь следствие усталости после подготовки карнавала, но тогда я бы обманывал самого себя.

Я бы также солгал, если бы стал отрицать, что чувствую себя почти разрушительно. То, что я взволновал его, доставило мне неподдельное удовлетворение, которого я не испытывал со времен архивной библиотеки.

Как бы там ни было, в этой комнате не было лишних ушей. А это было жизненно важно для нашего разговора.

Наконец, менестрель сел. При этом его взгляд скользнул по моим предплечьям, обнаженным закатанными рукавами рубашки. Оттуда его глаза поднялись к глубокому вырезу, открывавшему вид на грудь. Пылкий блеск в его зрачках напомнил мне, что следовало бы зашнуровать эту проклятую вещь.

Он спохватился и начал активно жестикулировать, оглядывая пространство. — Это просто роскошные покои. Больше, чем любой живущий здесь художник может сказать о своих комнатах. Одно только богатство твоих простыней… то есть, не то чтобы я так долго пялился на твою кровать, но это видно с первого взгляда. Подушки… эм… пышные. А иметь собственную ванную, а не общую — это, должно быть, настоящая награда. К тому же, я никогда не видел столько свечей нигде, кроме королевских покоев. Тебе повезло, что Корона так тебя ценит.

В частности, я вспомнил одну чудесную и безжалостную женщину.

— Увы, большинство сказало бы, что я избалован.

— Сомневаюсь, что кто-то ожидает меньшего для Придворного Шута.

— Это потому, что ты еще не заглядывал в мой гардероб. Некоторые назвали бы меня претенциозным.

— А, это. Да, я знаю одного человека, который сказал бы именно так. — Но теплый смешок Элиота сошел на нет, и он уставился в пол, а его черты исказила глубокая грусть. — Это из-за того, что случилось сегодня? Из-за этого я здесь?

— Это из-за нескольких вещей, — ответил я. — Но в том числе и из-за этого, да.

— Что она тебе рассказала?

— А чего ты боишься, что она мне рассказала? И почему ты решил, что она предаст твое доверие? Насколько я помню, вы были друзьями.

Татуировка лютни дернулась на его шее, когда он сглотнул. — Когда-то я так думал.

— Тогда перестань думать — и просто знай это. — Я ничего не мог поделать с тем, что мой тон стал твердым, защищающим, оберегающим. К этому моменту это уже стало неизменным рефлексом. — Не списывай ее со счетов. Ты значишь для Бриар все.

— Бриар, говоришь? — Элиот перевел взгляд на меня. — Перешел с принцессой на «ты»?

— Как ты уже заметил, я — Придворный Шут. Я не играю по правилам, если они меня не устраивают. Я со всеми на «ты».

— И все же, ты кажешься слишком заинтересованным в той, кого выбрал мишенью для сатиры — на людном пиру всего несколько недель назад.

Я приподнял бровь.

— Она рассказала тебе про ленту?

Элиот посмотрел на меня.

— Ей и не нужно было.

Значит, он сам догадался, вероятно, потому что улавливал намеки.

И действительно, каждая моя частичка была заинтересована в Бриар. Но я не собирался реагировать на его замечания, не собирался попадаться в эту ловушку.

К тому же, я не видел смысла ничего подтверждать. Судя по тому, с какой болью Элиот и Бриар смотрели друг на друга на холме, он каким-то образом узнал о нас. Мне он в перерыве ничего не говорил, но, должно быть, высказал все ей.

При мысли о том, что он сокрушил Бриар, очередной приступ желания защитить ее заставил меня сжать кулаки. Только чувство вины, сострадание и оставшаяся симпатия к Элиоту не дали моим ногтям вонзиться в подлокотники кресла.

Менестрель чувствовал себя обманутым Бриар. Проблема заключалась в том, что он винил ее и прощал меня. Это объясняло его безраздельное внимание сегодня и нашу перепалку на глазах у принцессы. Мы хотели наказать ее, и эта цель разбудила во мне ублюдка, но в итоге я лишь почувствовал себя дерьмом, выгребленным из канавы. И я сомневался, что Элиоту от этого стало легче.

Да. Я обошелся с ней так из-за Нику, а не из-за Мирных Переговоров. Я был слишком резок с Бриар по поводу последнего, но первое… Я не мог выкинуть ее слова из головы.

Я не потерявшийся ребенок, который никогда не поймет разницу между левым и правым. Я не Нику!

Эти слова раз за разом перепиливали мои чертовы ребра. И все же те же самые мучительные, полные ярости чувства охватили меня на холме, когда Авалея выставила Бриар перед толпой. Мне хотелось наброситься на любого, кто хотя бы просто посмотрит на принцессу с осуждением или враждебностью, и я был близок к тому, чтобы так и сделать.

Конечно, моя смелая и своевольная колючка не захотела бы, чтобы я бросался на ее защиту. Более того, ей это было не нужно, ведь она отказалась сдаваться и не оставила слова Каденс безнаказанными. Гордость и немыслимая потребность пригвоздили меня к месту, когда я наблюдал, как краска ярости заливает лицо Бриар, и как она сбивает эту дамочку с ее пьедестала пощечиной.

Как страстно.

Как этого мало. Этого было настолько мало, что я потерял понимание, откуда это вообще взялось.

Но поскольку я приложил руку к разрыву дружбы Бриар и Элиота, я стремился исправить причиненный мной вред. Именно поэтому я привел его сюда. Я уже говорил ему, что мои чувства не выходят за рамки дружбы, но мы так и не поставили точку, потому что он сбежал слишком быстро. Мне нужно было смягчить этот удар.

Колено Элиота коснулось моего.

— Поэт?

Я вынырнул из своих мыслей.

— Элиот, я…

— Ты видел напряжение между мной и принцессой. Это я понимаю. Но это не единственное, что тебя беспокоит.

— Нет, главная причина, по которой я попросил тебя зайти, двойственна. Можно сказать, что все взаимосвязано. А когда, черт возьми, бывает иначе?

— Значит, есть что-то еще. — Он облизал губы. — Поэт, если тебе плохо на душе, я хочу, чтобы ты знал: я твой друг. Я умею слушать так же хорошо, как и говорить. Мне было бы приятно выслушать твои тревоги — в смысле, не приятно само по себе. Не то чтобы это было приятно, когда ты в беде.

Это вызвало у меня печальную усмешку.

— Мои беды не имеют значения. Я хочу поговорить только о тебе.

В его глазах вспыхнул беспокойный свет — внезапный, импульсивный и полный надежды.

— Обо мне.

— О тебе, — протянул я. — В тот день, когда я тебе отказал, мое поведение оставляло желать лучшего. Более того, мне ненавистна мысль о том, что это тебя мучает.

— Ты думал обо мне?

— Не в том смысле, в каком ты ожидаешь.

Он подался вперед и схватил меня за руки.

— Если это правда, я этому рад.

Твою ж мать. Все выходило не так. А когда, черт возьми, у меня вообще что-то выходит так?

Я выскользнул своими пальцами из его.

— Элиот, не стоит. Все гораздо сложнее.

— Мне все равно. — С выдохом Элиот преодолел расстояние между нами, обхватил меня за шею и впился своими губами в мои.

Чертов. Блядский. Ад.

Я замер, когда его рот распластался по моему, его губы сжались и задрожали. Ошеломленный, я ждал, ждал и ждал. А потом я сделал глупость.

Мои руки скользнули к его челюсти и бережно обхватили ее. Удерживая его так, я почувствовал, как сочувствие тонкой струйкой просачивается сквозь мою грудину, смешиваясь с толикой грусти. Я сдался, мои губы расслабились и подстроились под его.

Из горла Элиота вырвался тихий, полный желания звук. Затем его рот задвигался вместе с моим, подстраиваясь и смыкаясь в медленном темпе.

Я наклонил голову и ответил на поцелуй. Это было мило — то, как он простонал в самый кончик моего языка, когда тот скользнул между его губ. Я проник внутрь, исследуя, размышляя. Его рот подался навстречу, наши языки пробовали друг друга на вкус.

Но мои губы не почувствовали искры, не нашли утешения, я не потерял ни капли контроля. Мой рот замедлился, а затем и вовсе остановился.

С менестрелем всегда было спокойнее, мягче и проще, чем с принцессой. Мы подходили друг другу во многом — во всем, кроме одного.

Он не доводил меня до ярости и отчаяния. Он не смирял меня. Он не заставлял мою кровь кипеть своими стонами. Он не вдохновлял меня на мысли, которых у меня никогда не было, на поступки, на которые я никогда не считал себя способным.

От него не пахло терпкими яблоками. У него не было волос, таких рыжих, что они сияли, как костер.

Он не собирал иллюминированные манускрипты. Он не проводил часы в библиотеке, пока чернила не въедались в его пальцы. У него не было подбородка, который морщился, когда он расстраивался.

Он не заставлял моего сына улыбаться. Он не менял скорость моего пульса — чтобы потом разбить его в чертовы дребезги.

Он не был ею. Никто и никогда не станет ею.

Что-то тяжелое и беспомощное сдавило мою грудь в лепешку. Я оторвал свои губы от губ Элиота и отстранился.

Его глаза оставались закрытыми, губы припухли. Но когда его ресницы распахнулись, туман в его зрачках рассеялся. Его сменила ясность, когда он вгляделся в мое лицо, а его собственное исказилось от смеси горя, раскаяния и отрицания. Он знал, что я собираюсь сказать, так же как я знал, что это не остановит его от новых попыток, потому что он хотел продолжать притворяться хотя бы еще несколько часов.

Увы. Разбитые сердца превращали всех нас в дураков и заставляли совершать ошибки.

Я вряд ли считал себя поверхностным мужчиной. Если бы я отпустил себя с Элиотом, я бы, возможно, никогда не пожалел об этом так, как сожалел о том хаосе, который она привнесла. Но это не изменило бы того, что я чувствовал.

Его убитое горем лицо было моей виной. Этот поцелуй был эгоистичным утешением и полной противоположностью тому, что я задумывал. Я размышлял, как ответить, как извиниться, как отказать Элиоту, не сломав его снова.

Камин пылал жаром и светом, но ни то, ни другое не проникало в меня. Я открыл рот как раз в тот момент, когда чей-то кулак забарабанил в дверь.

Этот звук прорезал комнату, резкий счет на три — своевольный, упорный и дразнящий. Какой бы дурак ни отозвался, он был обречен на великие и ужасные свершения.

Лишь один человек мог стучать так. Лишь одна принцесса пришла на ум.

Вечное проклятие. У Судьбы просто потрясающее чувство времени.

Элиот вздрогнул. Яростный звук сорвался с моих губ, когда я скрючился в кресле, обхватил себя за шею сзади и уперся локтями в колени. Сгорбившись, я свирепо уставился в пол, потому что великих и ужасных свершений с меня было уже предостаточно.

Каждый удар в дверь поднимал на поверхность нежеланные воспоминания о ней. С каждым ударом я видел лицо принцессы, когда она смотрела, как я покидаю колокольню, как я стою на коленях в подчинении монархам и извиняюсь за то, о чем ни капли не жалел.

Принцесса могла стучать хоть до тех пор, пока ее прелестные пальчики не отвалятся. На самом деле она не хотела бы, чтобы я ее впустил. Уж точно не в том случае, если бы знала, что я не один.

Краем глаза я заметил, как Элиот провел рукой по волосам, словно пытаясь их пригладить. Он повернулся в кресле, чтобы посмотреть на дверь, затем развернулся обратно. — Кто-то зовет тебя. Звучит так, будто это срочно.

— Игнорируй ее, — пробормотал я, выжигая взглядом дыру в ковре.

Если менестреля и удивило то, что я знал, кто там, я этого не почувствовал. Впрочем, он был прав. Стук ее кулака действительно звучал срочно.

Я поднял голову, прислушиваясь, как стук теряет контроль и переходит в отчаяние. Нет, не срочность привела ее сюда. Трагедия. Как бы сильно я ни хотел, чтобы неугомонная королевская особа ушла, ее что-то терзало.

Я был ей нужен.

Спустя секунду я уже распахивал дверь и смотрел на Бриар сверху вниз. Под нижними ресницами залегли голубые тени, заплетенный пучок частично растрепался, а грудь тяжело вздымалась, словно она бежала. Свирепый блеск в ее глазах в сочетании с румянцем, поднимающимся по шее, и жадными глотками воздуха, срывающимися с губ, на мгновение лишили меня дара речи. Адское пламя, в гневе она выглядела восхитительно, не говоря уже о том, что была явно готова кого-то убить.

Бриар протиснулась мимо меня и влетела в комнату, не замечая Элиота. Я открыл рот, чтобы предупредить ее.

— Ваше Высочество…

— Где ты был?! — она резко обернулась ко мне. — Я думала, ты на холме.

— Я ушел. Ваше Высочество…

— Поэт. — Бриар протянула руку, ее ладонь взяла опасный курс к моей груди, или, вернее, к той бьющейся помехе внутри нее. Если ее рука опустится туда, она проникнет сквозь кожу и найдет то, что ищет. И тогда она узнает, что это принадлежит ей.

Я очнулся от манящего, адского видения этой женщины и отшатнулся с полным ненависти выражением лица. От чего она вздрогнула, отступая с выражением боли.

Дело было не в том, что я забыл о присутствии менестреля. Просто ее присутствие было подавляющим.

— Ну, ну, — сыронизировал я, элегантно прислонившись к дверному косяку. — Немного опрометчиво с вашей стороны приходить сюда до захода солнца. Люди могут увидеть и подумать, что вас здесь действительно кто-то ждет.

Бриар поморщилась, но пропустила это мимо ушей.

— Поэт…

— Я знаю свое имя, милая. Тебе не обязательно его повторять.

— Поэт, послушай…

— Честно говоря, — усмехнулся я, потому что к черту этот маскарад, — в прошлый раз, когда я слушал твои нотации, это ничем хорошим не закончилось. Просто скажи, что случилось, и покончим с этим. Свечи тают, время идет…

Она схватила меня за лицо.

— Твой сын у них.