17

Бриар

На следующий день я продолжила собирать урожай вместе с Джинни. И все это время я наблюдала за ним.

Шут усаживал сына к себе на колени, задавал ребенку вопросы и слушал, как мальчик болтает без умолку.

Шут поднимал и кружил фейри в воздухе, а Тамбл суетился у них под ногами.

Шут снимал Нику с моего бедра каждый раз, когда ребенок прерывал мою работу и поднимал вокруг меня суету. Он перекидывал мальчика через плечо, мышцы его руки напрягались, когда он нес Нику, игнорируя истерику ребенка и мои заверения, что все в порядке, что мне нравится общество Нику.

Шут ни на секунду не спускал глаз с сына, подхватывая Нику на руки, когда жизнерадостный ребенок гнался за осой и подбирался слишком близко.

Шут наполнил деревянную лохань водой, искупал Нику на улице по просьбе мальчика и декламировал стихотворение, вытирая его лохматые волосы.

Там был Поэт, абсолютно без ума от своего сына.

И была я, абсолютно потрясенная этим.

К раннему вечеру я больше не могла этого выносить и отступила к ручью. Вода с плеском скатывалась по берегу, поток облизывал камни. Заходящее солнце просачивалось сквозь деревья и укрывало траву отполированным светом. Восемь лет я ненавидела этот лес и не доверяла себе приближаться к нему снова.

Неожиданно что-то изменилось. Я стала свидетелем счастья здесь — смелого счастья, такого, которого у меня больше не было, но по которому я скучала.

Моя душа жалела Поэта и Нику из-за нетерпимости, которую им приходилось сносить. Мое сердце завидовало тому, как они улыбались и смеялись, несмотря на постоянную разлуку. Мои сжатые кулаки хотели их защитить. А больше всего мой сведенный желудок за них волновался.

Что я могла сделать, чтобы облегчить их участь? Нуждался ли вообще Поэт в моей помощи? Что будет, если их поймают?

Я сняла ботинки и опустила ноги в ледяное течение. Гусиная кожа пробежала по моим ногам, а вода заблестела вокруг пальцев. Я подняла с земли камешек, затем перекатывала его между большим и указательным пальцами, погрузившись в раздумья.

Нет, Поэт не нуждался в моей помощи, ведь мы едва ли были друзьями. Он доверился мне не из близости. Я сама навязала ему эту ситуацию. Если бы это зависело от шута, я бы никогда не увидела ни этот коттедж, ни людей, которые в нем жили.

Это знание было как волдырь, саднящий и обжигающий мою плоть.

Ручей струился по моим пальцам и плескался о берег. Ветерок принес его запах, который пропитал мои чувства.

Наконец-то я училась распознавать его присутствие. Скоро я буду знать, как лучше его избегать. Или как поймать его до того, как он поймает меня.

Когда я повернулась лицом к шуту, юбка моего платья скользнула по бедрам.

Поэт вальяжно опирался на ствол дерева, его плечо вжалось в кору. Трава шуршала вокруг его потертых сапог. Смятый вырез его рубашки хлопал на ветру, словно пара крыльев.

С этой ленивой позой, глазами, подведенными черным, и взъерошенной одеждой, этот мужчина выглядел неопрятным, но безупречным, небрежным и чувственным одновременно. Он стоял там, словно оплошность, ожидающая своего часа, словно наваждение, к которому я могла бы привыкнуть.

Мое дыхание перехватило, повиснув над пропастью. Вот каково это было — находиться рядом с ним: зыбко и непредсказуемо. Если бы я потеряла равновесие, падение было бы крутым, а приземление — болезненным.

Как я усвоила прошлым вечером, Тихий Поэт становился Непостижимым Поэтом. Его склоненная голова и молчаливое выражение лица спрашивали: О чем ты думаешь?

Я надеялась, что мое выражение лица говорило: О чем угодно, только не о тебе.

Я не солгала Джинни. Между ним и мной существовала социальная и политическая пропасть.

Но я все же ей солгала. Лишенные роскоши, мы могли бы быть простолюдинами, мужчиной и женщиной, свободными от иерархии и законов. Я хотела составить с собой договор, чтобы не дать моему впечатлению о нем стать еще хуже. Потому что после прошлой ночи оно могло стать только хуже.

Воспоминание о нас на кухне.

Едва одетые и смотрящие друг на друга.

Его тело, твердое и горячее.

Мое тело, влажное для него.

В темноте, так близко.

Ничего не произошло. Но именно из-за этого казалось, будто произошло всё.

Дрожь пробежала по моему позвоночнику. За ней последовало раскаяние, возвращая мои позвонки на место.

Если Поэт и думал о том моменте на кухне, он этого не показывал. Скорее, он склонил голову набок:

— Я не мешаю?

Я перекинула юбку через голые икры:

— А тебя это когда-нибудь волновало?

Его рот изогнулся, давая мне ответ.

Чтобы побороть неловкость, я встала и бросила камешек, который держала в руке, в ручей. Он запрыгал по поверхности и нырнул, капли воды брызнули в воздух. Я набрала еще камешков и метнула их по ряби, наблюдая, как они отскакивают и плещутся, словно осколки стекла.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я бездельничала в лесу. Особенно в этом.

Повинуясь внезапному порыву, я склонила голову и протянула ладонь, полную гальки:

— Боишься испытать свои навыки против королевской особы?

Поэт подавил удивление:

— В твоих устах я звучу как напыщенный придурок.

— Будь уверен, ты сам заслужил эту репутацию.

— Если мы продолжим потакать друг другу, я могу тебя развратить.

Мои слова вырвались наружу, легкие как воздух:

— Это ты искал меня, а не наоборот. И это я бросаю вызов.

— Хм. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ты со мной играешь, — заметил Поэт. — Кто ты такая, и что ты сделала с Принцессой Осени?

— Она здесь, и собирается с удовольствием тебя обыграть.

Эти озорные губы скривились набок. Он изучал меня слишком долго, так долго, что его внимание ощущалось как интимная ласка.

Наконец, Поэт отстранился от дерева и двинулся ко мне. Он взял камешек из моей руки, наши пальцы скользнули друг по другу, заставив то самое забытое место внутри меня расплавиться еще больше.

Я расправила плечи.

После паузы и еще одного пронзительного взгляда, Поэт подбросил камень над головой и поймал его за спиной другой рукой.

— Обыграть меня, говоришь? Избавь боже, — сказал он, а затем небрежно метнул камень.

Мы наблюдали, как он взмыл вперед и плюхнулся в ручей с унылым стуком.

— Вау, — пошутила я.

— Тсс, — скомандовал он.

Поэт закрыл глаза и резко выбросил руку. Камешек взмыл в воздух, затем повернулся и заскользил по поверхности, словно дразнясь. После четвертого прыжка он закрутился и нырнул в воду.

Он развернулся и высунул язык, что разбудило во мне спортивный азарт.

Мы соревновались, швыряя гальку в берег без единого слова. После непристойности, случившейся несколько часов назад, это было желанной переменой — просто, легко и незамысловато. Время пролетело в дружеском молчании. Скачущие камешки, журчащий ручей и безмолвные вызовы, чтобы увидеть, кто сможет бросить лучше, отвлекали нас.

— Я настаиваю, чтобы ты рассказал мне, где научился своим трюкам, — сказала я. — Нельзя вырасти в изоляции и чудесным образом научиться читать, писать стихи, говорить как дворянин, жонглировать кинжалами и танцевать. И даже не начинай про изучение политики до такой степени, чтобы советовать монархии всего после одного года проживания.

Шут пожал плечами:

— Фестивали и гуляния у меня в крови. У меня с ними отношения от любви до ненависти. Моим биологическим родителям показалось отличной идеей бросить меня в довольно оживленном месте, и я стал одержим ими, пока рос, будучи потерянным и найденным на одном из них.

— Возможно, я таскал Джинни по карнавалам, потому что искал своих родителей, но я возвращался домой пораженный зрелищами и звуками — и преследуемый ими. Я разрывался, поэтому избегал тех мест, где травили прирожденные души. Вместо этого я изучал артистов и понимал, как они двигаются. Я не могу этого объяснить. Я заработал себе кучу порезов, синяков и переломов, но я повторял движения артистов до тех пор, пока не смог делать их с завязанными глазами.

— Когда я стал достаточно взрослым, чтобы выбираться самостоятельно, я сделал это рутиной. Каждую неделю я находил следующий аттракцион, добираясь туда пешком или тайком катаясь на телегах. Я обращал внимание на каждого шута, акробата, воздушного гимнаста и танцора, и очаровывал их, чтобы они меня учили.

— А потом дома я практиковался и экспериментировал. Когда я стал достаточно искусен, я стал выступать. Так я зарабатывал деньги, чтобы помогать Джинни.

— Я слушал сказителей и музыкантов. Я подслушивал титулованных особ и впитывал их речь. Все, что я слышал, застревало у меня в голове. Не знаю почему и как, но мне повезло.

Стараясь не потревожить свою зашитую ногу, я осторожно вытащила из травы еще один камень.

— Ты научился только слушая их?

— Разве не так мы вообще учим язык с самого начала? Бывали вещи и постраннее, Принцесса. Красивые слова и стихи привлекали меня, поэтому я посвятил себя им.

Я нахмурила брови:

— Люди не могут развиваться без наставников или книг. Им нужен опыт и официальное обучение.

— Не будь снобом, Высочество. Ты так хорошо справлялась, распустив волосы и все такое.

— Я просто прагматична. Меня воспитывали в замке. Ты обесцениваешь мою учебу.

— Нет, я говорю, что есть и другие способы учиться. — Он прозвучал оскорбленным. — Человек может достичь чего угодно, если он увлечен этим и так же удачлив, или хитер, как я. Я научился читать, крадя все, на чем было что-то написано — свитки, объявления, выброшенные письма — и обучая себя сам.

— А вырос я среди простого народа, у которого было множество мнений о дворе, монархии и их правилах управления. После этого я переваривал то, что говорили люди, а затем формировал свои собственные идеи, и открыл в себе талант выражать эти идеи, жонглируя словами.

— После того как Корона вызвала меня, я погрузился в ремесло еще глубже. Еще до этого, с того момента, как я увидел, к чему принуждают прирожденные души, я думал о том, как могу это остановить. Теперь моя очередь узнавать твои секреты?

Нет. Только не в этом лесу.

Тем не менее, я заколебалась.

— А что бы ты хотел узнать?

Какой бы частичной она ни была, моя готовность застала Поэта врасплох. Он открыл рот, но затем закрыл его, видимо, передумав насчет того, что собирался спросить.

— Твой любимый Сезон, — сказал он наконец.

Смешок сорвался с моих губ.

— Ну вот, теперь ты переходишь на слишком личное.

Рот шута искривился, хитрая ямочка зарылась в его щеку.

Мы продолжили нашу игру в метание камешков, перечисляя наши любимые вещи, при условии, что это должны быть простые удовольствия, и они не могли касаться семьи или друзей, потому что это было слишком просто.

Я: терпкость зеленых яблок, скрип колес кареты, запах костров, блеск иллюминированной рукописи и капли чернил.

Он: вкус вина, прикосновение бархата к коже, кончик кисти, скользящий по его лицу, стон мужчины или женщины перед тем, как они кончат, и пропитанный жаром поцелуй.

Эти два последних пункта вызвали в воображении образы Поэта, пробующего кого-то на вкус, раздвигающего их ноги и вытягивающего звуки из их рта с каждым толчком своих бедер. Моя кровь вскипела, это ощущение было мучительным и захватывающим. Мне не нравилось представлять его с каким-то воображаемым партнером по постели, но любопытство все же прокралось внутрь.

Разговор перешел на индивидуальные таланты. Глаза Поэта блеснули, когда он пожонглировал камнем, а затем бросил его.

— Я умею сворачивать язык трубочкой.

Я швырнула свой собственный камень, затем повернулась к нему и нахмурилась.

— Ты пытаешься добиться от меня реакции.

Его зрачки потемнели.

— И это работает?

Будь он проклят. Он знал, куда направляет мои мысли. Я помнила, что он сказал в лесу, после того как поймал меня на слежке.

Ты еще даже не начала узнавать, на что способен мой язык.

А также то, что он сказал прошлой ночью.

Нуждаешься в чем-то, чтобы увлажнить язык? Как и я.

Мой кровоток ускорился. Жар скопился в пупке, затем опустился ниже, и еще ниже. Этому дьяволу не нужно было тянуться и трогать меня. Его слова делали достаточно, проникая достаточно глубоко.

— А я умею шевелить ушами, — выпалила я.

Его лицо изменилось, превратившись из расплавленного в веселое.

— Я настаиваю, чтобы ты мне показала.

— Ни за что, — отрезала я.

— Почему? Не можешь заставить себя потакать пресловутым прихотям этого шута?

— Абсолютно нет.

— Боишься, что я никогда тебе этого не забуду?

— Определенно нет.

— Слава Сезонам, — вздохнул он. — У меня развился фетиш на твою силу воли. Она вытворяет со мной всякое.

— Я не хочу ничего с тобой вытворять.

Этот протест вырвался из меня и заполнил атмосферу до отказа. Вода струилась по ручью, сова пролетела сквозь деревья, траектория хищника зашуршала листьями. И все же мои слова повисли в воздухе, звуча куда громче любого фонового шума.

— О? — переспросил Поэт. — Я рад, что ты это прояснила.

Его озорное выражение лица не изменилось, и все же пульс на его шее участился.

Либо так, либо это была игра остатков света сумеречного неба.

Прошел почти час, закат давно миновал, и мягкие синие тени укрыли лес. Скоро наступит тьма. После этого мы больше не сможем видеть воду.

Я покачала головой и проворчала:

— Это глупо.

— Я сам буду судить о том, что глупо, — заметил он. — Я именно этим и славлюсь. Впрочем, я сейчас не при исполнении. — Его губы искривились. — Побудь глупой со мной, Бриар.

Я заколебалась. Избегая его насмешливого взгляда, я один раз и быстро шевельнула ушами. Не в силах поверить в то, что только что сделала, я спрятала лицо в ладонях. Стыдливый смех сорвался с моих губ, смешки приглушались ладонями.

Тишина.

Густая, пьянящая тишина.

Я подняла голову и встретила пару бурных глаз, в которых отражалось доказательство того, что я увлеклась. Он смотрел в ответ, очарованный, словно никогда прежде не слышал этого звука — звука смеха и удовольствия.

— Тебе стоит делать это чаще, — сказал он. — Издавать эти звуки.

Ощущение утраты сжало мою грудь. Я прочистила горло.

— Я выиграла.

Поэт моргнул, затем откинул голову назад и рассмеялся. Эхо его веселья скользнуло между моими ребрами.

Я поджала губы, сдерживая сухой смешок. В глубине души я была согласна с этим чувством. Мне тоже нравилось слышать, как он издает эти звуки.

Прогуливаясь обратно к коттеджу, я пожинала плоды своей победы. Я резюмировала свои лучшие броски и его худшие, словно мы были на рыцарском турнире.

Поэт попытался отменить мою систему начисления очков. Я обвинила его в том, что он не умеет проигрывать.

Оставшуюся часть пути мы погрузились в очередной приступ тишины, на этот раз комфортный. Я смаковала негласное перемирие, которого мы достигли. Бредя по лесу, я не чувствовала себя такой беззаботной целую вечность, даже с Элиотом.

Мне нравилась эта версия Поэта. Думаю, ему нравилась эта версия меня.

Через несколько минут он остановился и уставился на коттедж. Дым валил из трубы, струйки растворялись в луне-четвертинке и несли пикантные ароматы ужина.

— Он заслуживает большего, чем я, — сказал Поэт.

Я перевела взгляд на его задумчивый профиль.

— Это неправда.

— В Нику нет ничего плохого. Он великолепен, но его состояние подвергает его опасности, и это моя вина. Ибо это я его создал.

В тот момент, когда я коснулась его рукава, его глаза резко метнулись ко мне.

— Ты рассказывал мне, кем, по твоему мнению, является дурак, — сказала я. — Но это еще не все. Дурак — это человек, который видит свою ценность в зеркале и в лицах толпы, но слеп к ней в другом месте — там, где это важнее всего, в глазах тех, кто значит для него больше всего на свете. Не оскорбляй себя так.

Была и другая причина, по которой я поклялась хранить его секрет. Я знала, каково это — быть ответственной за судьбу того, кого любишь. Точно так же я знала ту боль, когда подводишь других и остаешься им должна гораздо больше, чем способна отдать.

Разница была в том, что Поэт не заслуживал этих мучений.

Сезоны, я восхищалась его стойкостью. У него хватало духу заставлять мир смеяться, когда этот же самый мир смеялся бы над его сыном. Говорить все, что ему вздумается, ничего не говоря о своей жизни. Быть желанным «дураком», в то время как его сын оставался бы обреченным. Позволять всем думать, что у него нет глубины характера, что он воплощает в себе лишь юмор, соблазн и грех.

Больше, чем быть пойманной в его взгляд, я стремилась поймать его в свой. Когда Джинни зашивала меня, я истекала кровью и плакала перед Поэтом. Я обрызгала его лицо слюной. Он видел меня в бреду и страданиях, а затем доверил мне свои секреты.

Поэт видел меня громкой. А теперь я увидела его тихим.

Быть настолько честной с кем-то казалось роскошью. Должно быть, я изголодалась по этому, потому что именно тогда годы приличий исчезли.

— Я обращалась ко всему своему королевству, — сказала я ему. — Я успокаивала крестьян и сплачивала армии вместе с моей матерью. Но когда никого не было рядом, мне удалось удержать твой язык, и это ощущается таким же невероятным. — Я отвела взгляд. — И это ужасно.

— Ужасающе, — поправил Поэт. — «Ужасающе» — более подходящее слово.

— Это означает, что ты подтверждаешь или отрицаешь мое влияние на тебя?

— Откровенно говоря, отрицать твое влияние на меня мне уже быстро надоедает.

Моя голова снова повернулась к нему, только чтобы обнаружить, что взгляд Поэта прикован ко мне. Мгновенно я почувствовала его обжигающий эффект, покалывающий ожог, осязаемый в своей интенсивности.

Сам по себе мой взгляд опустился к его рту, завороженный его полнотой.

Нику выбежал на улицу. Мы с его отцом отпрянули друг от друга, момент разлетелся вдребезги.

— Папа, — пискнул ребенок. — Я съел свой ужин без тебя. Хочешь посмотреть, как я танцую? Смотри! Ты тоже, Колючий Куст!

Поэт повернулся к нему и предостерег:

— Нику, не так быстро…

Ребенок едва ли успел полностью остановиться. Он бросился в штопор, накренился, как телега, соскочившая с рельсов, и рухнул на землю. И тут же он поднял лицо, чтобы проверить нашу реакцию.

Поэт скрестил руки на груди, беззаботная колкость была готова сорваться с его губ. Но когда глаза мальчика переместились на меня, я ничего не могла с собой поделать. Я знала, что смятение сияло на моем лице, как дурное предзнаменование.

Нику разрыдался.

Схватив юбку, я бросилась к нему. Я добралась до него прежде, чем у Поэта появился шанс, и плачущий ребенок упал в мои объятия. Я провела большими пальцами по его мокрым щекам и опустила взгляд, убеждая его посмотреть на меня.

— Ну-ну, — поделилась я. — Мои падения куда хуже твоих. На самом деле, на них жалко смотреть.

Широкие глаза Нику блеснули сомнением, когда он всхлипнул:

— Ты мне врешь?

— Ни в коей мере.

Он шмыгнул носом, затем начал теребить мои волосы и слушал, как я описывала случай, когда практиковала танцевальные шаги для грандиозного бала, только чтобы свалиться в осенний куст перекати-поле. Я заставила это звучать смешнее, чем это было на самом деле.

— Теперь я боюсь танцевать, — призналась я.

— Почему? — спросил Нику.

— Я не хочу снова упасть и опозориться. А ты? — Я ткнула его в живот. — Ты смелый. Ты снова встанешь и попробуешь еще раз. Было бы обидно этого не сделать, потому что даже птицы должны рисковать упасть, прежде чем смогут летать. Твой отец тоже падал. Он просто в этом не признается.

— Старая Джинни расскажет нам об этом, если мы ее попросим, — прошептал Нику, приложив ладошки ко рту.

— Тогда мы так и сделаем, — прошептала я в ответ.

Заплаканная, кривоватая улыбка мальчика обезоружила меня. Я думала, что лишить Поэта дара речи было триумфом, но я не знала и половины этого чувства, пока не заставила Нику улыбнуться.

— Никаких заговоров, вы двое. — Поэт подошел к нам, подыгрывая. — Только потому, что я не умею падать так же блестяще, несправедливо подкалывать меня из-за этого.

Мальчик хихикнул:

— Колючий Куст наябедничала на тебя, Папа. Ты не умеешь ходить пряяяяяяяяяяяяяяяяяяяяямо.

— Ауч. Сжалься над моими недостатками, умоляю тебя.

— Не-а.

— Хорошо сказано, любовь моя. — Поэт протянул руку Нику. — Пробил час для твоей подушки.

Соблазненный дополнительным обещанием сказки на ночь, Нику оторвался от меня. Я начала было следовать за ними, когда они направились в дом, но остановилась, когда взгляд Поэта метнулся в мою сторону — и он бросил на меня свирепый взгляд через плечо.

Останься здесь, — произнес он губами.

Слова обожгли, словно разрезы на моей коже, заставив меня пошатнуться на месте.

Это няньканье, должно быть, разозлило Поэта. Падение было не таким уж страшным, так что Нику мог бы и не заплакать, если бы я не спровоцировала его на это.

Или это было связано с его состоянием. Возможно, я сказала что-то не то.

Целую вечность спустя Поэт вернулся. Он закрыл парадную дверь и зашагал от дома, его глаза были нацелены на меня, как на мишень.

Я приготовилась к нотациям, пока он шел ко мне. Затем я вскрикнула, когда шут схватил меня за запястье.

— Что…

Без единого слова он рванул по траве, таща меня за собой. Не грубо. Не нежно. Он протащил нас мимо коттеджа, сквозь кружево деревьев и в густую чащу, вне зоны видимости.

— Послушай, — возмутилась я, безуспешно дергая руку назад. — Я не вьючное животное. Отпусти!

Не оглядываясь, Поэт беспечно отшвырнул мою руку в сторону. Я дернула за рукав, чтобы расправить ткань, затем расправила плечи и замаршировала за ним.

Мы снова миновали лес и вышли на небольшую лужайку, которая переходила в легкий уклон и баюкала нас в своей ладони. Ветви деревьев на границе дрожали и тянулись над головой, их сучья были покрыты нефритовой листвой. Нарождающаяся тьма просачивалась в атмосферу, окутывая дикую природу кобальтовым блеском. Еще минут десять или около того, и мы ничего не сможем разглядеть.

Тревога замедлила мои шаги. Со времени нападения линикса я упускала из виду способности этого леса, то, что говорили предания о скрытых лощинах, вызывающих безрассудные порывы. Это могло быть одно из таких мест.

Поэт шагал впереди, словно мог растоптать все, что попадется ему на пути, невинное или нет. Он оставил между нами несколько лиг расстояния, затем остановился.

Так как я забыла свои ботинки у ручья, грязь покрывала мои босые ноги и пятнала подол платья Джинни. Я остановилась в нерешительности.

— Где мы?

Поэт издал сухой смешок.

— Я порочен, но я не распутник, Принцесса. Думаешь, я привел бы тебя в место, которое туманит разум?

Несколько дней назад, когда я нашла эту ленту на своей подушке, мой ответ был бы другим.

Сейчас? Конечно, нет. Мне не следовало предполагать подобное.

— Лес действительно на это способен? — Но когда он ничего не ответил, я вздохнула и обратилась к спине шута: — Прости за Нику. Я не хотела обидеть. Я только подумала…

— Бриар, — предостерег Поэт, его лопатки напряглись в тот самый миг, как мой голос достиг его. — На твоем месте я бы не продолжал.

Я ощетинилась и решительно подошла к нему, остановившись в нескольких дюймах от его высокой фигуры.

— А на твоем месте я бы не указывал мне, что делать.

— И в кои-то веки в нашей жизни я серьезен: остановись.

— Остановиться в чем? Послушай, я знаю, что должна была сначала спросить тебя. Это было не мое дело без твоего разрешения, но…

— О, к черту мое разрешение, — прошипел Поэт, затем резко повернулся ко мне и мазнул пальцем по моим губам. — Мы закончили разговаривать, сладость. Чертовски закончили.

Затем он схватил меня за лицо — и его рот впился в мой.