Однажды я играл на улице и вдруг услышал: «Ремо!» Мои родители жили в Париже, когда я родился, и они думали, что Роман по-французски будет Раймон. На самом деле Роман – это Ромен. Но они назвали меня Раймоном, а в Польше произносили «Раймон» как «Ремо». Я терпеть не мог это имя. Я всегда был Романом или Ромеком – это уменьшительное от Романа. И тут вдруг – «Ремо»! Это был Стефан, один из двух моих дядьев, он выжил. Он быстро забрал меня от Путеков, и они с тетей взяли меня к себе на какое-то время.

Восьмого мая война закончилась. Я помню этот день, потому что приехала младшая сестра моей тети вместе с каким-то польским солдатом. У него была винтовка. Все палили во все стороны. Были те, кто выражал свою радость, стреляя в воздух, – особенно солдаты. Мы стояли на балконе пятого этажа. Он дал мне свою винтовку, чтобы я тоже выстрелил. Это был незабываемый момент – тогда мне еще не было двенадцати, и я до сих пор все помню. От отдачи я упал на спину. Так я и встретил конец войны.

Потом меня взяли мой второй дядя Дудек и его жена, мать моей двоюродной сестры. Они жили вместе с Горовицами, которые пережили интернирование в лагере Плашов неподалеку от Кракова благодаря списку Шиндлера. Там я снова встретил своего юного приятеля Рышарда Горовица.

Насколько я помню, они жили все вместе в двухкомнатной квартире. Но, хотя мы и теснились друг у друга на головах, это было очень радостное время для всех. Для тех, кто выжил. Люди начали возвращаться из концентрационных лагерей.

Про дядю Дудека, кажется, говорили, что в лагере Плашов он был «капо». На него подали в суд. Не знаю, так ли это. Какую должность он мог занимать? Как бы то ни было, был суд. Меня, конечно, держали в стороне от всего этого. Его признали виновным. В то же время у него случился сердечный приступ. Помню, мы с тетей навещали его в больнице, и вроде бы он был парализован. Я не переживал за него, потому что он был со мной очень суров. Он жестоко меня избивал. А я был бедным мальчишкой-сиротой, которому можно было бы простить все.