Три месяца спустя.

Вася получил штраф и обязательные работы — городская канализация, сто двадцать часов. Он проходил их с таким видом, как будто это была его идея, а не решение суда. Никанор Степаныч из мэрии сказал что Вася за три месяца починил то, что не чинилось восемь лет. Выписали благодарность. Вася повесил ее над верстаком рядом с фотографией с выпускного.

Каждое утро в семь ноль семь приходит за безе.

Я ему наливаю кофе. Мусс на него не смотрит — демонстративно. Вася каждый раз пытается его погладить. Мусс каждый раз уходит. Это теперь такой ритуал.

Однажды утром Вася сказал:

— Верка. Ты не злишься больше?

— Злюсь, — сказала я.

— Сильно?

— Уже нет.

Он кивнул. Съел безе. Ушел — довольный, насколько это возможно в его обстоятельствах.

Грач заходит по вторникам и четвергам. Не по делу — просто. Садится за угловой столик, пьет чай, ест печенье. Иногда читает что-то в телефоне. Иногда просто сидит.

Однажды я спросила:

— Павел Игоревич. У вас все в порядке?

— В порядке, — сказал он. — Просто у вас хорошо.

— Это все?

— Нет, — сказал он, — еще печенье самое лучшее.

Мусс к нему привык окончательно — иногда приходит и садится рядом. Грач его не гладит, не разговаривает с ним, просто сидит. Мусс это ценит.

Мама узнала про отравление постфактум — как про довольно странное, но скорее забавное, чем трагичное приключение из жизни ее взбалмошной дочери.

Они вернулись из Анапы загорелые, довольные, с вареньем из инжира и историей про соседей по номеру. Никто не позвонил. Никто не написал. Никто не испортил двум хорошим людям отпуск.

Все-таки в Сосновце не только мои мама и папа хорошие.

Но и еще кое-кто. Кажется.

Пень выпустил три материала.

Первый — «Тайна торта раскрыта: сосновецкий детектив». Там было про Грача, который «методично распутывал клубок», и очень мало про трио из кондитерской. Грач остался доволен. Мы с Зинаидой Петровной тоже — нам не нужны заголовки.

Второй — «Сосновец: детективная столица региона». Там была фотография кондитерской. Мы получили семь новых заказов из соседнего города.

Третий — интервью с Машей. На полполосы. С фотографией. Маша распечатала, повесила на стену подсобки рядом с зеркалом. У нее теперь восемьдесят тысяч подписчиков. Она ведет кулинарный детектив-влог — официально, с расписанием, со спонсорами. Каждый выпуск начинается с того, что Мусс смотрит в камеру и зевает. Это любимый момент у подписчиков.

Лось принес петицию. Новую — про защиту белок от запаха корицы. Сорокина тоже в списке, третья строчка. Когда я сказала ей об этом по телефону — она помолчала секунду и сказала:

— Ну хоть что-то нас объединяет.

Сорокина с Зинаидой, кстати, теперь даже разговаривают. Не дружат — это слишком сильное слово для двадцати трех лет молчания. Но разговаривают. Зинаида Петровна ходит к Сорокиной за эклерами по пятницам и делает вид что это случайность.

Рецепт заварного крема они так и не поделили. Но Зинаида Петровна теперь говорит «у Людочки тоже неплохо» — и это, я думаю, лучшее что можно было ожидать.

Игорь остался.

Не навсегда — пока. Приходит каждое утро. Пьет кофе. Читает — теперь книгу, бумажную, я не спрашивала какую. Иногда остается до закрытия. Помогает убирать — неловко, непривычно, но помогает. Однажды уронил поднос с эклерами. Мусс пришел посмотреть на разрушения с видом кота, который этого и ожидал.

Мы не говорим о разводе. Мы не говорим о Москве. Мы не говорим о будущем. Мы пьем кофе. Молчим. Иногда разговариваем — про город, про Машины видосики, про то что Лось написал уже двадцать одну жалобу.

Однажды вечером он сказал:

— Вер. Тебе хорошо здесь?

Я посмотрела на витрину. На Мусса. На сосны за окном.

— Да, — сказала я.

— Тогда хорошо, — сказал он.

Мусс пришел, лег между нами на стол и закрыл глаза.

Мусс решил. Значит, посмотрим.

Кондитерская «Сахарный изъян» открывается в семь утра. Как всегда.

Но в это утро я еще не успела открыться, а Маша уже под дверью.

— Вера Андреевна, — голос заговорщицкий. — Вы читали сегодняшние новости? На рынке у тетки Пелагеи все пропало! Прямо во время торговли. Никто ничего не видел. Только ррраз — и пустые прилавки!

Я смотрю на нее.

— Маша, — говорю.

— Что?

— Это не наше дело.

— Конечно, — соглашается она быстро.

Иду к прилавку. Слышу «динь-динь». Оборачиваюсь. Ну конечно! Зинаида Петровна.

— Верочка. Ты слышала про Пелагею?

Вздыхаю.

— Там такое, — Зинаида Петровна делает большие глаза. — Никанор Степаныч сказал Гале из аптеки, а Галя сказала Ане из Продовольственного, а Аня сказала мне — там видели одного человека, приезжего. Очень подозрительного.

— Зинаида Петровна.

— Да, Верочка?

— Чай будете?

— Буду, — кивает. — Но про приезжего я доскажу.

Мусс слезает с витрины. Идет к нам. Садится на четвертый стул.

Я смотрю на него. На Машу. На Зинаиду Петровну. За окно — на Сосновец, который живет себе и ни в чем не виноват.

Ни в чем. Почти.

Ставлю чайник.

— Ладно, — говорю. — Рассказывайте.

Зинаида Петровна улыбается.

Маша достает телефон.

Мусс смотрит на улицу.

Чай горячий. Выпечка свежая.