Грач приходит на следующее утро. Ровно в одиннадцать — как в первый раз. Я начинаю думать что это у него такой ритуал. Одиннадцать утра, мятая рубашка, папка под мышкой.

Стучит — три раза, вежливо. Открываю.

— Вера Андреевна, — говорит. — Можно?

— Заходите, — отступаю. — Чай будете?

Он улыбается — первый раз за все наше знакомство.

— Буду, — говорит. — Спасибо.

Усаживается за угловой столик — тот же что в первый раз, кладет папку. Мусс смотрит на него с витрины — уже без первоначального подозрения, привык.

Достаю печенье. Лимонное.

— Вася к вам приходил, — говорю. Не вопрос.

— Вчера вечером, — говорит Грач. — Сам пришел. Это хорошо — когда сам.

— Все рассказал?

— Все, — он берет печенье. — Подробно. С деталями. Галина Сергушина из аптеки подтвердила — покупал. Препарат рвотный, безрецептурный. Дозу превысил в несколько раз. Отсюда и эффект.

— Он не хотел навредить.

— Я понимаю. Но хотел — не хотел, это суд решит. А вы… его защищаете?

— Защищаю, — говорю. — Но это не значит, что он не виноват.

Грач кивает. Записывает что-то.

— Артем Снегирев? — спрашиваю.

— Проходит как свидетель.

— А вознаграждение?

— Это, Вера Андреевна, проблемы Пня, а не Антона.

— Согласна, — киваю.

Он допивает чай. Берет еще печенье — уже автоматически, не спрашивая. Это почему-то приятно.

— Ну что же, — закрывает папку. — Дело раскрыто. Лицензию вам возвращают. Я уже в мэрию позвонил. Бумаги сегодня оформят — завтра можете открываться.

Я смотрю на него.

— Правда?

— Правда, — говорит он. И в первый раз за все время смотрит на меня не как следователь на свидетеля — просто как человек на человека. — Вы, Вера Андреевна, хорошо держались. Не ныли. Не мешали. Ну и... - он мнется, — немного помогли.

— Немного?

— Ну, — говорит он. — Официально я сам все раскрыл. Понимаете?

— Понимаю, — говорю.

— Вот и хорошо.

Встает. Застегивает пиджак.

— Пень, — говорю. — Он статью убрал. Но он же напечатает про разоблачение.

— Пусть печатает, — говорит Грач. — Теперь можно, — идет к двери, потом оборачивается. — Хорошее у вас печенье, Вера Андреевна.

— Спасибо, Павел Игоревич.

— До свидания.

— До свидания.

Уходит. Я стою посреди закрытой кондитерской. Мусс слезает с витрины. Подходит. Садится рядом. Смотрит на дверь.

— Завтра открываемся, — говорю ему.

— Мяу.

— Все, — говорю. — Разобрались.

Мусс зевает. Широко, с чувством. Возвращается на витрину.

Да. Именно.

Телефон. Маша — не звонок, сообщение. Без слов. Просто: «????». Пишу: «Завтра открываемся».

Три секунды. Потом — поток. Восклицательные знаки, сердечки, какой-то танцующий человечек, потом голосовое — я не слушаю, и так понятно.

Следующее сообщение — Зинаида Петровна. Она раньше никогда не писала, только звонила. Теперь пишет. Видимо Машин пример заразителен, и она скоро не только мессенджер, но и соцсети освоит.

Написано: «Верочка хорошо. Пироги пеку».

Я смотрю на телефон. Улыбаюсь — сама не замечаю как.

Потом еще одно сообщение.

Игорь. Просто: «Слышал. Рад.»

Я смотрю на эти два слова долго. И внутри меня не удивление, что он уже все знает. Внутри — другое. Но что именно, я не разрешаю себе понять. Пока по крайней мере. А просто иду на кухню. Достаю муку, масло, сахар. Тесто надо ставить с вечера — завтра с утра чтобы было свежее, первый день после перерыва, все должно быть хорошо.

Руки сами начинают делать что умеют.

Тесто — это честно. Даешь нужное — получаешь нужное. Не обманывает. Не следит. Не пытается все испортить из лучших побуждений. Просто поднимается. Если все сделал правильно.

Стук в дверь. Зинаида Петровна — с судочком. За ней Маша — с телефоном и таким лицом, как будто сдерживается из последних сил.

— Мы отмечать, — объявляет Зинаида Петровна. — Пироги с капустой и с мясом. Садись.

— Я тесто ставлю.

— Тесто подождет, — говорит она. — Садись, Верочка.

Сажусь.

Маша уже за столом — телефон не достает, и это подозрительно.

— Маша, — говорю.

— Что?

— Ты не снимаешь.

— Этот момент, — говорит она серьезно, — я оставлю без видео. Для себя.

Зинаида Петровна раскладывает пироги. Ставит чайник. Садится. Мусс появляется из ниоткуда и запрыгивает на свободный стул — между мной и Зинаидой Петровной. Сидит как четвертый участник.

— Ну, — говорит Зинаида Петровна. — За что пьем?

— За то что разобрались, — говорю.

— За то что открываемся, — говорит Маша.

— За кондитерскую, — говорит Зинаида Петровна.

Чокаемся чашками.

— Зинаида Петровна, — говорит Маша, — а вы не думаете что надо позвать Игоря?

Зинаида Петровна смотрит на меня. Я смотрю в чашку.

— Не сегодня, — говорю.

— Почему?

— Маша, — говорю.

— Нет, правда.

— Маша.

Она вздыхает. Берет пирог.

За окном Сосновец живет своей жизнью — туристы, велосипеды, вечерний свет через сосны.

— Верочка, — говорит Зинаида Петровна тихо.

— Да.

— Он завтра придет. Когда откроешься.

— Знаю.

— Ты готова?

Я смотрю на витрину. На Мусса. На ромашки в стакане на подоконнике — они все еще там, пожеванные, но стоят.

— Не знаю, — говорю честно.

Зинаида Петровна кладет руку мне на руку.

— Нормально, — говорит. — Не знаю — это честно.

Мы едим пироги.

За окном темнеет.

Завтра открываемся.