СЕЙЧАС

Я открыл глаза. В зеркале отражалось моё лицо. Да, мы стали взрослыми. Но ссоры одни и те же.

Я выдохнул.

— Выйдите из головы и войдите в сердце, — повторил я вслух.

Звук собственного голоса в пустой кафельной комнате прозвучал как-то жутко.

Войти в сердце? Как?.. Если голова никак не отпускает, а воспоминания стискивают лесками и тащат в самую темноту.

Я вышел из ванной. Прошёл мимо поста медсестры, мимо регистратуры, мимо охранника, который кивнул мне, пропуская к выходу. Никто вроде не испугался моего лицо. Наверное, здесь и не такое бывало.

На стоянке я сел в машину, завёл двигатель. Достал из бардачка запасной телефон — старый, кнопочный, для экстренных случаев.

Набрал её номер. Я знал его наизусть.

Гудок. Долгий… Протяжный.

— Абонент недоступен.

Я нажал отбой. Кинул телефон на пассажирское сиденье.

Я знал, где она. Тимур не так изобретателен. Он всегда прятал вещи в одном месте — туда, где, как ему казалось, никто их не найдёт. Отцовский бункер. То место, которое отец построил для нас. Для защиты. Для того, чтобы мы могли спрятаться, если что-то случится.

Тимур считал, что я забыл код. Что я не помню, как проехать по тем глухим просёлочным дорогам, которые отец показывал нам в двенадцать лет, когда однажды возил на рыбалку. Тимур всегда недооценивал мою память. И мою способность ждать.

Я знал, что он задумал. Он отвезёт её туда, спрячет, убедит, что это безопасно. А потом начнёт свою игру.

Но Лана — не игрушка. И не трофей.

Я знал, что виноват. Перед ней — больше, чем перед кем-либо на свете. Виноват в каждой ночи, когда она не спала, в каждом её вздрагивании от звука шагов в подъезде, в каждой слезе, которую она вытирала, думая, что никто не видит. Я бы хотел, чтобы мы встретились иначе. В кафе, в парке, в том же чёртовом фитнес-клубе, но без масок и анонимности. Чтобы я подошёл к ней, улыбнулся — своей кривой улыбкой — и сказал: «Привет. Можно сесть рядом?»

Но жизнь была жестока. Она сделала из меня монстра раньше, чем я успел проявить человечность. Я не могу вернуть время назад. Не могу стереть её страх. Но я могу закончить то, что начал. Могу вытащить её из его рук, даже если после этого она никогда не захочет меня видеть.

Я готов понести наказание. За слежку. За угрозы. За ту ночь, когда она сидела на диване и боялась дышать рядом со мной. За всё.

Я знаю Тимура. Он не причинит ей боли. Ему нужно, чтобы она поверила, что он — её спасение. Он будет терпелив. Будет играть в спасателя. А когда она расслабится, когда перестанет ждать подвоха — тогда он покажет своё истинное лицо. И оно не лучше моего.

Я нажал на газ и выехал со стоянки.

Лес по сторонам дороги сгущался. Я вдавил педаль в пол, обгоняя редкие машины. В зеркале заднего вида маячило здание санатория — белое, с колоннами, похожее на барскую усадьбу. Я знал, что мама смотрит мне вслед из окна своей комнаты. Она всегда смотрела.

Через десять километров я свернул на просёлок. Фары выхватили из темноты грязную дорогу, колею, заросли ольхи по обочинам.

Через километр я остановился. Заглушил двигатель. Тишина леса успокаивала.

Я вышел из машины. Открыл багажник, достал рюкзак. Нашёл то, что искал — на самом дне, под запасной аптечкой и тактическими перчатками.

Маска «Крик». Белая. С чёрными провалами для глаз и рта. Вытянутая, жуткая. Та, в которой я был её кошмаром.

Я держал её в руках и смотрел на пустые глазницы. Я не хотел надевать её снова.

Но теперь я надену её снова. В последний раз.

Я натянул маску на лицо. Резина плотно облепила кожу, и мир стал другим — звуки приглушились, дыхание зашумело в динамике. Я ненавидел это ощущение. Но оно было знакомым. Оно когда-то связывало меня с ней.

Я достал камеру. Поставил её на капот, включил запись, направил на себя.

Красная точка в углу экрана замигала.

Я смотрел в объектив. В чёрных провалах маски не было видно глаз, но я знал — она увидит. Когда-нибудь. Может, завтра. Может, через год. Но я верю — эта запись найдет её.