Двадцать минут допроса. Видели ли Вы кого-то подозрительного? Разговаривал ли с Вами потерпевший? Как давно Вы знакомы? Что он Вам говорил?

Я отвечала спокойно, глядя в стол. Нет, не видела. Нет, не знакома. Просто пристал, я его отшила. Нет, ничего не заметила.

К концу разговора я уже вырубалась. Глаза слипались, в висках стучало.

— Извините, что задержали, — наконец сказал тот, второй, поднимаясь. — Идите отдыхайте. А то уже носом клюете.

Они пошли к выходу, но лейтенант, который пялился на маму, задержался в прихожей и обернулся ко мне.

— Слушай, а передай своей матери… Ирине… — заискивающе улыбнулся он, говоря шепотом: — Если она захочет как-нибудь… ну, поужинать там… меня Егор Андреев зовут. Меня в местном участке найти можно. Скажи, что я спрашивал, как у неё дела.

Егор, блин. Какой ещё ужин?

Я захлопнула дверь прямо перед его носом и прислонилась к косяку лбом.

Господи, за что мне всё это.

Я слишком устала. Просто слишком.

Я поплелась наверх, в свою квартиру, чтобы взять пижаму и зубную щетку.

Толкнула дверь спальни и замерла, боясь поднять глаза. Один раз в неделю, уже полгода, он оставлял мне знак. Записку, подарок, какую-то свою дичь. Я не хотела этого видеть. Не сегодня. Молю, боже, пусть на моей кровати ничего не будет.

Я медленно подняла глаза.

На подушке лежал белый лист.

Я тихо подошла, взяла в руки. Пальцы дрожали так сильно, что бумага ходила ходуном.

Почерк аккуратный, печатный:

«В следующий раз, когда пойдёшь в клуб, не выставляй себя так. Каждый мужик в зале пожирал тебя глазами в этом платье.

Ты моя. Не смей забывать. Если кто-то ещё посмеет тебя коснуться, я убью его медленно. А не быстро, как этого ублюдка.

И запомни. Если ты расскажешь обо мне хоть одному человеку — ментам, подруге, матери, — я узнаю. Я всегда узнаю. И тогда я приду сначала к твоей подружке. Потом к отчиму. А потом к твоей маме, Ирине, что живет этажом ниже. Я заставлю тебя смотреть. А потом оставлю тебя одну — навсегда одну, с мыслью, что это ты их убила. Потому что не смогла держать язык за зубами.

Ты понимаешь, малыш? Никому. Ни слова о нас».

Бумага выпала из рук.

Меня затрясло. Сначала руки, потом плечи, потом всё тело — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой свело скулы.

Он знает, как зовут мою маму и где она живет. Он знает про отчима. Он знает про Вику.

Он следит не только за мной. Он следит за всеми, кто мне дорог.

Я согнулась пополам, прижимая руки к животу. Меня вырвало — прямо на пол, желчью, потому что во мне был только алкоголь. Я стояла на коленях, вытирая рот тыльной стороной ладони и тряслась.

Ненавижу.

НЕНАВИЖУ.

Я зажала рот рукой, чтобы не заорать в голос. В груди все клокотало — страх, злость, отчаяние, всё вместе.

Что мне делать? Что я могу сделать?

Если пойду в полицию, он убьёт их. Если останусь с ним — он убьёт их всё равно, если я сделаю что-то не так. Я в ловушке. В клетке, которую он построил вокруг меня по кусочку, месяц за месяцем.

Я смотрела на свои руки — они всё ещё дрожали. Когда-то сильные руки, волейбольные. Руки, которыми я когда-то подавала мяч так, что соперницы не могли принять. Руки, которыми я могла бы задушить эту мразь, если бы знала, кто он.

Но я не знаю.

Я даже не знаю, почему он выбрал меня.