ДЕТСВО КЛИМА И ТИМУРА

Алексей Касинец, был военным. Но не тем, что сидит в штабе и перебирает бумаги, — настоящим, полевым. Он прошел две чеченские кампании, имел орден Мужества и привычку просыпаться в пять утра независимо от того, был ли у него подъем по тревоге или выходной. Дисциплина для него была не правилом, а религией. Он не терпел возражений, не прощал слабости и считал, что единственный способ вырастить мужчину — это сломать в нем мальчика.

Мать Клима и Тимура, Ирина, работала медсестрой в поликлинике. Она была мягкой, тихой женщиной с вечно усталыми глазами и привычкой закусывать губу, когда нервничала. Она любила мужа той странной, болезненной любовью, которая заставляет женщин терпеть побои, унижения и постоянное чувство собственной ничтожности. Она говорила себе, что он просто строгий, что он хочет как лучше, что он устает на службе. Она верила в это, потому что иначе ей пришлось бы признать, что она вышла замуж за монстра.

Клима воспитывала она. С самого раннего детства Ирина брала его с собой на работу, когда отец был в командировках, читала ему книги на ночь, водила в парк кормить голубей. Он рос тихим, задумчивым мальчиком, который больше любил рисовать, чем играть в войнушку. Отец называл его «тряпкой» и «соплей», когда был в плохом настроении. Ирина в такие моменты отводила глаза и молча гладила сына по голове.

Тимура воспитывал отец. С пеленок.

— Тимур — моя порода, — говорил Алексей, когда гости хвалили старшего сына за смелость и напор. — Из него выйдет толк. Не то что из этого.

И кивал в сторону Клима, который сидел в углу с книжкой и делал вид, что не слышит.

Тимуру нравилось быть на виду. Нравилось, когда хвалят, когда смотрят, когда восхищаются. Он был красивым мальчиком — русым, с правильными чертами лица и улыбкой, которая обезоруживала даже самых строгих учителей. Он умел нравиться. Он умел быть в центре внимания. И он быстро понял, что самый простой способ оставаться любимчиком отца — это быть лучше брата. Во всем. Всегда.

В пять лет Тимур впервые толкнул Клима. Тот упал, ударился головой о косяк, заплакал. Тимур стоял над ним и смотрел, как по щеке брата течет кровь. Внутри поднималось что-то странное — не жалость, нет. Удовлетворение от своей короткой власти.

— Он сам упал, — сказал Тимур отцу, когда тот пришел на крик. — Я даже не трогал его.

Алексей посмотрел на Клима, на Тимура. Клим плакал и тянул руки к матери. Тимур стоял с честными глазами, полными праведного возмущения.

— Не реви, — бросил отец Климу. — Сам виноват. Не умеешь на ногах стоять — не бегай.

Мать хотела было что-то сказать, но осеклась под его взглядом. Она отвела Клима в ванную, промыла рану, заклеила пластырем. Тимур стоял в дверях и угрюмо наблюдал.

* * *

Когда Тимуру стукнуло семь, отец начал с ним тренировки.

Не в секции, не с тренером — сам. Во дворе их дачи. Алексей расчертил площадку, поставил турник, выкопал яму с песком для прыжков.

— Мужчины должны быть сильными, — говорил он, пока Тимур отжимался на гравии, сдирая ладони в кровь. — Мужчины должны терпеть боль. Мужчины не плачут.

Клим стоял в стороне, сжимая в руках книжку, и смотрел, как брат пыхтит, краснеет, но не сдается. Отец не заставлял Клима тренироваться — он давно махнул на него рукой.

Тимур быстро понял: чтобы получать похвалу, нужно быть лучшим. Лучше всех в школе, лучше всех в спорте, лучше всех в глазах отца.

Он подставлял Климу подножки на переменах, прятал его рюкзак, рвал рисунки, которые тот с таким старанием рисовал вечерами. А когда Клим жаловался матери, Тимур смотрел на него с притворным удивлением:

— Я? Я ничего не делал. Он сам все теряет. Он неуклюжий.

И мама верила. Она всегда верила Тимуру — потому что он умел говорить убедительно, смотреть в глаза, улыбаться обезоруживающей улыбкой. Клим ненавидел его за это. И завидовал. Потому что сам он так не умел. Он был неловким, молчаливым, неуверенным. Он не умел врать красиво.

В десять лет случилась та история с краской.

В двенадцать лет отец впервые взял Тимура на охоту. Клима, конечно, не взяли.

Клим смотрел, как брат садится в отцовскую машину, как хлопает дверца, как они уезжают в лес, оставляя его на крыльце с матерью. Она обняла его за плечи, прижала к себе.

— Ничего, сынок. В следующий раз.

Он знал, что следующего раза не будет. Отец никогда не брал его с собой.

Тимур вернулся вечером возбужденный, с рассказами о том, как они выслеживали кабана, как отец учил его обращаться с ружьем, как он сам почти выстрелил. Клим слушал, сжимая кулаки под столом, и молчал.

— Клим, чего такой кислый? — спросил отец, когда Тимур закончил. — Завидуешь, что ли?

Мальчик покачал головой.

— Не завидуй, — хмыкнул Алексей, наливая себе водки. — Нечего завидовать. Радуйся за брата. Он — молодец. А ты... тебе еще дорасти до него нужно.

Клим доел суп, поблагодарил маму и ушел в свою комнату. Закрыл дверь, сел на кровать, уткнулся лицом в подушку. Плакать он давно разучился. Но внутри все горело.

В семнадцать Тимур сломал Климу руку.

Это случилось на дне рождения отца. Алексей был пьян — не в меру, как часто бывало в последние годы. Он орал на жену за то, что суп пересолен, на Клима — за то, что тот смотрит не туда, на Тимура — просто так, для порядка. Потом достал старый армейский пистолет, начал размахивать им, кричать, что он здесь главный, что он всех поставит на место.

Ирина плакала. Клим попытался увести ее в другую комнату. Тимур стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал.

— Уводи, уводи, — бормотал отец, наставляя пистолет на Клима. — Тряпка. Баба. Не мужик!

Клим не обернулся. Он взял маму за плечо, повел к выходу. И в этот момент Тимур шагнул вперед, задел его плечом — специально, Клим это почувствовал. Он пошатнулся, упал, выставил руку вперед.

Боль пронзила предплечье.

Отец опустил пистолет, посмотрел на сына, лежащего на полу.

— Сам виноват. Не умеешь на ногах стоять — не ходи.