ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД

Коляска не слушалась.

Клим уперся ладонями в колёса, развернул их вправо — слишком резко, коляска дернулась, чуть не перевернулась. Он выровнял, попробовал снова. Медленно, миллиметр за миллиметром, он разворачивал себя в ту сторону, куда убежала та девушка.

Солнце било в тёмные стёкла очков, и он зажмурился — не помогло. Свет всё равно пробивался сквозь линзы, раздражал уставшие глаза, мешал. Он прищурился, насколько позволяли бинты, и вдруг картинка стала чётче.

Там, вдалеке, метрах в ста от берега, была песчаная площадка. Искусственная, с деревянными ограждениями и сеткой посередине. На ней играли в волейбол.

Девушек было человек десять — в шортах, в майках, с загорелыми ногами и собранными в хвосты волосами. Они двигались быстро, резко, профессионально — прыгали, били по мячу, приземлялись в песок, смеялись. Клим не замечал их.

Он видел только одну девушку.

Она стояла у задней линии, держала мяч в руках. Кепку скинула на песок во время игры — та упала, перевернулась, осталась лежать козырьком вниз.

Она подбросила мяч.

И в тот же миг всё замедлилось.

Мяч взлетел вверх — медленно, плавно, как в замедленной съёмке. Она оттолкнулась от песка, прыгнула, выгнулась в спине. Рука ушла назад, потом резко вперед — удар пришёлся в самый центр мяча. Тот полетел через сетку, и Клим слышал, как где-то вдалеке хлопнула чья-то ладонь, принимая подачу.

Музыка в его наушниках играла тихую мелодию — без слов, с переливами электрогитары. Она смешивалась со звуками парка, с криками чаек, с её смехом. Клим чувствовал, как сознание плывёт куда-то, как время растягивается, превращаясь в засасывающую субстанцию. Будто он смотрел старое летнее кино, которое кто-то снимал специально для него много лет назад.

Он готов был смотреть на неё вечно.

И не мог понять — почему. Что в ней такого? Почему его взгляд прикипел именно к ней, а не к кому-то из этих загорелых, молодых девушек? В ней не было ничего выдающегося — нет, она была красивой, но красота одна так не привязывает к себе чье-то внимание. Может, дело в улыбке? Или в том, как она поправила волосы перед подачей? Или в том, как она закусила губу, когда мяч ушёл в аут?

Он не знал.

Но всё в её образе казалось знакомым. Родным. Будто он искал её очень долго — всю жизнь, наверное, — и только сейчас, увидев, понял, что именно искал.

Клим не умел думать красиво. Его мысли были грубыми, топорными, как доски, сколоченные наспех. Но сейчас ему казалось, что всё, что он думает, — прекрасно. Даже эти неуклюжие, рваные фразы.

Он нащупал на груди серебряный крестик — мамин подарок, который носил не снимая. Сжал его в кулаке.

Мысленно поблагодарил Бога. За то, что подарил ему эти воспоминания. Теперь он точно был готов уйти. Зная, что даже когда его не станет, мир не перестанет существовать. В нём останется жить вот такая девушка — лучезарная, смеющаяся, с мячом в руках и кепкой, брошенной на песок.

— Не знал, что тебе нравится волейбол.

Голос брата раздался за спиной. Клим не обернулся. Тимур подошёл, опустился на корточки рядом с коляской, отпил воды из бутылки. Посмотрел на игру, хмыкнул.

— Кажется, я понимаю, почему волейбол такой увлекательный.

Клим покачал головой.

Тимур раззадорился.

— Да ладно тебе. Какая из них больше нравится?

Клим снова покачал головой.

— Ты чего? Тут нет ничего такого, — Тимур пожал плечами. — Обсудить девушек — это нормально. Мы же оба свободные люди.

Клим крепко сжал подлокотники коляски.

Тимур замолчал. Посмотрел на брата, потом перевёл взгляд на реку. В его глазах мелькнуло что-то — темное понимание, вина.

— Извини, — сказал он тихо. — Я не подумал.

Клим не ответил.

Тимур встал, отряхнул колени.

— Поехали обратно?

Он взялся за ручки коляски, потянул — коляска не двинулась. Дёрнул сильнее — та стояла как вкопанная.

— Тормоз, что ли? — Тимур нагнулся, начал возиться с колёсами.

Клим не обращал на него внимания. Он смотрел туда, где девушки закончили партию. Они подходили к скамейке, пили воду из бутылок, смеялись. Кто-то собирал мячи.

Та девушка — его девушка, он уже назвал её так про себя — откинула волосы со лба, вытерла лицо краем футболки. На секунду оголился живот — гладкий, загорелый.

Клим медленно поднял руку. Вытянул палец.

— Вот эта, — прошептал он.