Я выбежал из дома, сел в машину, завёл двигатель. Вылетел со двора, даже не закрыв ворота. Гнал по проселку, поднимая тучи пыли. На трассу выскочил на скорости под сто пятьдесят.

Она выбрала его. После всего, что я для неё сделал. После того, как он терроризировал её, пугал, врывался в квартиру. А я был рядом. Я защищал её. Я любил её.

А она взяла и ушла.

С ним!!!

Телефон лежал на пассажирском сиденье. Я смотрел на него, набирал номер, сбрасывал, набирал снова.

Абонент недоступен. Абонент недоступен. Абонент недоступен.

В груди разгорался пожар. Я не мог дышать. Воздуха не хватало, легкие сдавило, грудную клетку будто сжали тисками.

Я выжал педаль сильнее. Стало легче. Стрелка спидометра поползла к ста восьмидесяти.

Она с ним. Они сейчас где-то вместе. Что он ей обо мне наговорит???

Дорога резко пошла в поворот. Я не сбросил скорость. Не успел. Колеса завизжали, машину круто занесло. Я крутанул руль в другую сторону — перебор. Асфальт кончился, гравий зашуршал под колесами, потом мгновенная тишина.

Удар.

Стекло разлетелось брызгами. Тело рвануло вперёд, ремень безопасности впился в грудь, перекрывая дыхание. Голова ударилась обо что-то твёрдое — о руль, о стойку, о стекло. Звук был оглушительным, а потом опять наступила тишина.

И в этой тишине я услышал голоса. Детские голоса.

— Клим, дай мне нож! Ну дай, я тоже хочу! Пожалуйста!

— Отстань. Отец нас убьет, если узнает.

— Он не узнает. Ты же никому не скажешь, правда? Мы же братья.

Я видел себя — маленького, лет десяти. Стою на веранде дачи, смотрю, как Клим сидит под яблоней и строгает палку. В руках у него отцовская финка — блестит на солнце, опасная, запретная.

— Дай, я говорю!

— Нет.

Я толкнул его. Он упал, нож вылетел из его руки, упал в траву. Я схватил его, побежал к гаражу. Клим кричал что-то вслед, но я не слушал. А потом я красил ворота. Большие, корявые буквы. Я не понимал тогда, что пишу. Просто хотел сделать больно. Ему. Всем.

Вечером отец спросил: кто это сделал? Я сказал: Клим. У него в руках был нож, он целый день им тыкал. И я показал на его пальцы — в краске. Той самой, серой, с металлическим отливом. Которую я намазал на ручку ножа, пока он не видел, и отдал обратно ему.

Клим смотрел на меня. В его больших глазах было непонимание. А потом — боль. Он бросился на меня. Отец оттащил его, жестоко наказал.

Я стоял и смотрел. Мне нравилось мое маленькое возмездие.

Картинка резко сменилась.

Нам уже по пятнадцать. Мы в школьном коридоре. Клим стоит у окна, смотрит на стаю голубей во дворе. Я подхожу сзади, толкаю его в спину. Он не ожидает, летит вперёд, ударяется головой о подоконник. Кровь. Крики. Учителя бегут.

— Я случайно, — говорю я. — Мы играли.

Он не играл. Он никогда не играл. Просто девушка, которая нравилась мне, решила сидеть за партой именно с ним.

Опять возникает новая сцена.

Нам восемнадцать. Мы на лестнице общежития. Клим вернулся из армии — осунувшийся, с жёстким взглядом. Говорит, что устроился на работу. Я смеюсь: «Кем, грузчиком?» Он не отвечает. Я начинаю подкалывать его. Он не церемонится — сразу кулаком мне в живот. Но я быстрее. Он не знал, что я теперь тренер по самообороне. Уворачиваюсь и толкаю его. Клим падает с лестницы. Три ступеньки, невысоко. Он лежит на полу, смотрит на меня, и в его глазах — ненависть. Такая, что мне становится даже не по себе.

— Ты всегда был слабаком, — говорю я и ухожу.

Он не отвечает.

Я пытаюсь открыть глаза. Хочу, чтобы это все остановилось. Ведь если я все это вижу сейчас, это означает, что я подошел к концу своей киноленты под названием «жизнь». А я не хочу. НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ. Еще рано. Еще столько дел, которые я хотел сделать, столько чувств, которые я хотел испытать.

Но сейчас все, что я вижу, — темнота. Прилагаю все усилия, и мне с трудом удается приоткрыть глаза. Я лежу на сырой земле в осколках. Чистой кожи не вижу — все в крови. Свет от серого неба померк. Надо мной кто-то склонился.

Маленький. В грязной футболке. С ножом в руке.

Клим. Десятилетний.

Он протягивает мне руку. Ладонь грязная, в царапинах, в той самой краске — серой, с металлическим отливом.

— Держись, — говорит он. Голос тихий, спокойный. Без злости. Без обиды.

Я смотрю на его руку. Потом поднимаю глаза на его лицо. Он слегка улыбается. Он такой, каким был до того, как я научился делать ему больно.

Я протягиваю свою руку. Наши пальцы почти касаются.

И в последний момент я отдергиваю свою ладонь.

— Ненавижу тебя, — шепчу я.

Улыбка Клима меркнет, в глазах появляется сожаление. Он убирает руку и передо мной все меркнет. Темнота сжимается вокруг, становится плотной, как вода, как бетон, как… ничего.

Больше я ничего не чувствую.