Мы живем во времена непостижимого невежества в отношении болезней сердца.

Дэйв был выходцем из «морских котиков» и даже в плохую погоду ездил на потрепанном велосипеде, наподобие того, что был у Пи-Ви Германа, экипируясь во что попало. С отличием окончивший Питтсбургский университет Альберт возглавлял исследовательский проект с участием лабораторных кроликов – им делали пересадки кости. Вместе со своим соседом по общежитию Гарвардской медицинской школы Маркусом Эллиоттом они проживали через дорогу от водохранилища Бруклайн, где наперекор правилам плавали даже посреди зимы. Гонять в кампус на велосипедах, купленных на гаражных распродажах, стало для них ритуалом, духовной практикой и – идентичностью. В самые лютые зимние ненастья их сокурсники ликованием встречали их прибытие, после чего «ты срывал с себя всю экипировку, словно Супермен, и под ней оказывался доктор», рассказывает Альберт.

Одним морозным утром Маркус исторг свой боевой клич «су-вии» как раз в тот момент, когда выскочил на заледеневшую реку Чарльз. Общепринятое мнение гласит, что не стоит ходить по замерзшим рекам, не то что мчаться по ним на велосипеде, но Маркус и Альберт были далеки от «общепринятого».

«Мы рискнули, – объясняет Маркус. – Я не утверждаю, что это было умно, но запомнилось по-особенному».

На быстрых байках – жесткие аварии. «Как банановая кожура, – вспоминает Маркус покрытие замерзшей реки, прикрытое одеялом из снега. – Земля выскочила из-под меня. Я упал довольно больно».

Во время падения тело Маркуса смахнуло снежный покров с глади реки. Приземлившись лицом вниз, Маркус впервые смог хорошенько разглядеть ледяное покрытие. Беда. Он рассчитывал как минимум на шесть дюймов льда, втайне надеясь на десять. Тут же… от силы два? «Я видел, как листья и прочее уносятся течением реки, – говорит Маркус. – Это вселило в меня страх».

Вода бежала близко. И быстро. Маркус вспоминает, как думал, что, если упадет, ему придется изо всех сил держаться за кромку льда – иначе не выжить.

Отползти? Убежать? Закричать? Запаниковать? Маркус… обратился к физике. Он вспоминает «некоторые расчеты». Если он весит 185 фунтов, а его велосипед 30 и они попадают в аварию на скорости 27 миль в час, то сколько силы они тем самым сгенерируют? Он учел температуру воздуха, воды и теплопроводимость. Если лед толщиной 2,5 дюйма, какое воздействие он сможет выдержать?

Люди играли, напрягали силы и искали восторг новых впечатлений, в сущности, всегда, всю историю. Одни из древнейших человеческих творений – это наскальные рисунки в пещерах и во многих местах, от монгольской провинции Баянхонгор до пещеры Ласко во Франции, – они изображают, помимо прочего, еще и спорт.

И травмы. За полтысячелетия до Христа Гиппократ, «Отец медицины», сказал, что «здоровье подвергается риску при упражнениях очень высокой интенсивности».

Поэтому может показаться удивительным тот факт, что хотя спорт имеет древнюю историю, спортивная медицина, на контрасте, явление новорожденное. Привычка тейпировать лодыжки стала распространенной благодаря человеку, умершему в 1986-м.

Выдающийся спортсмен-старшеклассник Огастас Торндайк в 1915 году попал в газеты, когда превзошел всех на легкоатлетической дорожке в своей старшей школе: он победил и в забеге на сорок ярдов, и в забеге на триста ярдов, и в толкании двенадцатифунтового ядра. Торндайк присоединился к гарвардской футбольной команде, но играл совсем недолго: Первая мировая война обернулась для него призванием на флот, после службы в котором он последовал по стопам своего отца и стал хирургом-ортопедом. Со временем Торндайка назначили главным хирургом медицинской службы Гарварда, а резидентуру он проходил, кажется, в каждом из самых видных учреждений большого Бостона.

В начале 1930-х глава администрации Гарварда попросил Торндайка приглядеть за хоккейной командой; вскоре к ней добавились и коллективы из других видов спорта. Торндайк служил своей стране в двух мировых войнах и заслужил от Пентагона медаль «Легион почета», – но первые полосы в газетах ему принесла именно работа на бровках футбольных полей.

Сегодняшние спортсмены считают само собой разумеющимся тот уровень внимания и заботы, который задал Торндайк. Он постановил, что доктора, а не тренеры должны определять готовность игрока к матчу. Он распорядился, чтобы рядом с полем установили рентгенаппарат. Он запрещал играть любому игроку, которого нокаутировали до отключки три раза. Он говорил своим футболистам отращивать длинные волосы, чтобы они создавали дополнительную защиту под шлемом. По свидетельствам, Торндайк стал первым доктором, разработавшим защитную экипировку для футболистов и написавшим книгу о спортивных травмах, а также еще одну – о тейпировании и бинтовании.

Тем не менее крупнейшая, пожалуй, инновация Торндайка – это присутствие врача на игре. В 1940 году журнал Time сообщил, что, когда гарвардская футбольная команда выходит на поле, «грузный длинноволосый доктор подходит к кромке поля, готовый в любой момент рвануть на поле». Рядом с собой он расположил дантиста, нейрохирурга, лор-врача и терапевта. Когда Торндайку было нечего извлечь из своей черной докторской сумки, он мог подозвать к себе любого из перечисленных специалистов жестами. Впоследствии он создал специальный класс в гарвардской медицинской школе для студентов-хирургов с третьего курса, который назвал «Хирургия 34». Как правило, он состоял из восьми студентов, патрулировавших поля и площадки Гарварда, где занимались разным спортом.

В одном из инцидентов футболист по имени Чарли Спейер получил удар в голову и начал жестикулировать, изображая руками непонятные сигналы. Его партнер по гарвардской команде распознал эти сигналы: тот использовал их несколько лет назад, когда они вместе играли за команду школы-интерната Чоут. Другими словами, столкновение «отбросило» мозг Чарли на несколько лет в прошлое. После этого Торндайк завербовал капитанов команд и уполномочил их приглядывать за игроками и сообщать о случаях, когда кто-нибудь покажется неадекватным.

Торндайк разработал четкую программу по учету и исследованию травм. Time описывает одну из его журнальных статей по медицине, как «увесистую хронику растяжений, напряжений, разрывов спинных хребтов и селезенок, переломов черепа и коллапсов легкого», которые «могут убедить рядового читателя в том, что жизнь спортивного врача – полная крови и мяса».

На излете карьеры Торндайк сместил фокус своего внимания. В будущем важным будет не беготня по полю с черной сумкой, а скорее, предотвращение травм. В 1956 году Торндайк опубликовал статью в Journal of the American Medical Association («Журнал Американской медицинской ассоциации»), начинавшуюся с замечания о том, что по ходу сезона 1955 года в футболе девять игроков погибли – эту проблему он хотел проработать с помощью сбора данных. «Превентивная программа, – писал он, – должна включать тщательное физическое обследование с особым акцентом на историю прошлых травм, которые обследуемый может попытаться скрыть. За этим должен следовать период физической подготовки под внимательным наблюдением медиков, независимо от вида спорта и соревнования».

Доктор медицины Пол Дадли Уайт, современник Торндайка в Гарварде, аналогичным образом поднимал кардиологию. Путешествие Уайта в медицине началось в детстве, когда его сестра Дороти скоропостижно умерла по причине проблем с сердцем. Положив десятилетия на составление карты внутренних процессов, приводящих к сердечным приступам, Уайт убедил мир, что лучшее время для лечения сердечных приступов – до того, как они случатся.

Выступая на вручении дипломов выпускникам Гарвардской медицинской школы в 1956-м, Уайт сказал, что кардиология традиционно была совершенно нерациональной. Проблемы с сердцем виделись людям проявлением божественной силы, мести или просто невезения. В римскую эпоху Гален считался экспертом, но он работал, главным образом, с трупами свиней и делал ошибочные умозаключения – к примеру, что кровь берется из печени. Практики от медицины на заре веков много лет гадали, соединяются ли артерии с сосудами. В 1707 году врач Папы римского Йоаннис Мария Ланчиси из Рима посчитал нужным написать целую книгу, развенчивавшую миф о том, что знатных римлян поражает некое злобное божество.

Но настоящая наука начала проявляться только с приходом маленькой пищащей машины, которую обычно ставят рядом с больничной койкой: эхокардиографом. Голландский доктор и физиолог Уиллем Эйнтховен в 1924 году получил Нобелевскую премию за доведение этой машины до ума. За десять лет до этого Уайт на паровом судне прибыл в Лондон, чтобы изучить эту новую технологию. И несмотря на то, что в годы Первой мировой войны Уайт служил за границей, он смог снять свыше 20 тысяч эхокардиограмм в период с 1914 по 1931 год.

С помощью этого устройства кардиолог наконец смог увидеть, что вся суть в движении; течение (или его отсутствие) крови через крошечную систему «трубопроводов» в человеческом сердце и определяет, будет ли главный орган продолжать качать. Машина словно включила свет в доселе темной комнате. Учебник Уайта на тысячу страниц под названием «Болезнь сердца» (Heart Disease) вышел в 1931 году и быстро стал стандартом. Он продолжает применяться до сих пор. «По сути, в одиночку, – писала New York Times, – доктор Уайт заложил фундамент сегодняшней американской кардиологии».

Уайт попадал на передовицы, когда открывал велодорожку в Чикаго и покорял щебеночные дороги в Мартас-Винъярде на велосипеде, стремясь продемонстрировать важность физических упражнений. «Смерть от сердечного приступа до наступления 80 лет – это не воля Божья, – говорил Уайт. – Это воля человека».

В августе 1955-го президент Дуайт Д. Эйзенхауэр вылетел в Колорадо, чтобы пару месяцев поработать там в Белом доме-запад. В один из дней он отправился в постель раньше обычного, почувствовал себя плохо, а проснулся с болью в груди, которые его врач решил лечить болеутоляющими. Снятая позже в тот день эхокардиограмма показала инфаркт, и секретная служба тут же вывезла президента в армейский госпиталь Фицсиммонс.

Газеты наперебой сравнивали начавшиеся волнения с Перл-Харбором. Они воззвали к Уайту, который прилетел на военном самолете и во всех подробностях обследовал президента. В ожидании самолета, который должен был доставить его обратно на Восток, Уайт вышел к журналистам, аккредитованным в Белом доме. Он посвятил всю жизнь распространению слова о сердечном здоровье. Зачем упускать такой момент всемирного внимания?

В тот день Уайт дал пресс-конференцию, которую многие десятилетия спустя доктор медицины Томас Х. Ли со страниц New England Journal of Medicine предложит считать самой последовательной в истории. «Он говорил с прессой и, беря шире, с публикой так, словно они были студентами-медиками, заинтересованными в том, чтобы понять сердце и суть инфаркта миокарда. Он объяснял, как сердечные приступы вызываются накоплением атеросклероза в корональных артериях и формированием кровяных тромбов, блокирующих сосуды. Он описывал, как повреждения восстанавливаются по тому же принципу, что и порезы на коже».

Семейный анамнез, пол, возраст и телосложение, вероятно, вносят свой вклад, говорил Уайт, «и также существует ряд других факторов, которые мы не склонны относить к параметру окружающей среды: они включают физическую активность, профессию, стресс и умственные нагрузки, диету и обычаи, местные традиции, употребление табака, алкоголя и так далее… вероятно, у кого-то из присутствующих в этой комнате есть заболевание коронарных артерий, но вы об этом не знаете». Уайт стал любимчиком СМИ. Пресс-секретарь Джим Хэгерти сказал, что репортеры говорили ему, что эта пресс-конференция была лучшей из всех, которые они только посещали.

Уайт повторно обследовал президента Эйзенхауэра каждые пару недель. Каждый визит оборачивался статьей на передовице.

«Редактор брошюры против курения написал ему, что ни одна из публикаций любой медицинской ассоциации не может сравниться по масштабу своего воздействия с тем, что он сотворил в тот день, – пишет Ли. – Сердечные приступы стали менее загадочными и менее пугающими в глазах миллионов американцев… Что послало им сигнал: они могут предпринять некоторые шаги, чтобы снизить свои риски».

Предписания Уайта президенту Эйзенхауэру включали катание на велосипеде, что в то время казалось немыслимым. В последующие годы медицинская профессия провела, как выразился Уайт, «адекватное исследование» проблемы и определила предпосылки болезни сердца: высокое артериальное давление, высокий уровень холестерина липопротеинов низкой плотности, диабет, курение (в том числе пассивное), ожирение, нездоровая диета и отсутствие физической активности. Лечение сердечных приступов посредством их профилактики стало стандартной практикой в медицине: доктора рекомендовали корректировать диету и заниматься упражнениями, а также стали брать кровь на анализы, делиться рекомендациями по борьбе с курением и раннему выявлению диабета. На момент сердечного приступа у Эйзенхауэра американцы жили в среднем до шестидесяти восьми лет. Смертность от болезни сердца была на уровне 588 жертв на 100 тысяч населения. С тех пор статистика по сердечной болезни демонстрирует серьезное падение этого показателя каждое десятилетие. Согласно данным Центра по контролю и профилактике заболеваний в США в 2019-м таких смертей было всего 162 на 100 тысяч человек – падение на 72 %. Это вмешательство считается одним из самых статистически успешных в медицине за всю историю. Результаты исчисляются миллионами жизней ежегодно. Американцы теперь живут в среднем на десять лет дольше.

Когда в Гарвардскую медицинскую школу поступили Маркус и его соседи, фамилии Торндайк и Уайт уже были легендарными. Их работа имела трансформирующий эффект и обрекла на славу кембриджский кампус и госпитали в Бостоне и округе. Но с точки зрения Маркуса, Гарвардская медицинская школа не всегда отражала блистательность своих выдающихся личностей. Временами он находил милитаристский дух и строгую иерархичность учреждения несовместимыми по смыслу со многим из того, чем он сам хотел заниматься. «На этой неделе ты разрезаешь чей-нибудь желудок, – говорит он, – на следующей ты в психиатрическом отделении, а после этого принимаешь роды». Между тем Маркус мечтал о движении: о карабканье в горах, серфинге или забегах по пересеченной местности. Если у него появлялось сорок минут свободного времени, он поднимался пешком по лестнице госпиталя в медицинской униформе. Если в этот момент у него срабатывал пейджер, он приходил осматривать пациентов взмокшим от пота.

Гарвардским студентам преподают изрядный пласт истории медицины. Но история медицины, говорит Маркус, большую часть времени была тем еще злоключением. «В медицине мы то и дело спотыкаемся, – говорит он. – В викторианской Англии хорошо задокументирован тот факт, что богатые там умирали в гораздо более молодом возрасте, чем простолюдины, поскольку практики от медицины слишком активно прибегали… к медицине. Слишком много кровопусканий, слишком много пиявок, слишком много мышьяка». Практика медицины существовала почти что вечно, но Маркус отмечает, что только в период Второй мировой войны эта сфера начала оказывать заметный эффект на человеческое здоровье.

«Я научился быть очень дотошным в научном подходе, – говорит Маркус. – У тебя появляется гипотеза, ты собираешь данные вокруг нее, а потом смотришь, в каком направлении эти данные тебя ведут». Это то, что Уайт привнес в кардиологию, и то, чего, по мнению Торндайка, не хватало спорту. «Очевидная вещь, которая упускалась в контексте применения научного подхода – здоровье мышечно-скелетной системы, – говорит Маркус. – В то время так просто не делали. И во многом не делают до сих пор».

Так же как Уайт искал подсказки в движении сердца за годы до того, как с ним случится приступ, Маркус хотел исследовать движения лодыжек, коленей и бедер – за годы до разрыва ПКС, ахиллова сухожилия или травмы спины.

Лежа на обледеневшей реке Чарльз в то утро, Маркус применял познания в физике для оценки воздействовавших сил. Его расчеты показали то, что все остальные знали и без всяких расчетов: что очень глупо выезжать на велосипеде на замерзшую реку. Медленно и осторожно Маркус и Альберт прокрались к берегу реки, а остаток пути до школы проехали по велодорожке, названной в честь Пола Дадли Уайта.