…Суть не в том, от чего вы зависите, а в том, почему вы вообще впали в зависимость.

Когда я училась у Альфрида Лэнгле, австрийского психолога и психотерапевта, ученика Виктора Франкла, он много говорил о зависимостях. Его работы посвящены поиску смысла жизни, внутренней свободе человека и экзистенциальным основам психологии. И, говоря о зависимостях, он подчёркивал, что корень проблемы – в неспособности встретиться с экзистенциальной реальностью. По его мнению, когда жизнь кажется бессмысленной, а боль – невыносимой, зависимость становится способом не сойти с ума. Именно поэтому так много детей и внуков тех, кто пережил войну, страдает от алкогольной зависимости. Потому что масштаб ужаса «не умещается» в голове одного поколения. Но давайте посмотрим на проблему зависимостей чуть шире и обсудим возможные варианты их возникновения.

Помимо страхов и соматических программ в глубине рюкзака предков (какой он вместительный, да?) может тикать ещё один взрывоопасный механизм – глубокая уязвимость к зависимости. Это не ген «алкоголизма» в устаревшем понимании, а комплекс эпигенетических настроек травмы, бедности, войны или эмоциональной пустоты, переданных через поколения. Как и в случае с воспалением или метаболизмом, тело запоминает способы выживания, а не счастья.

Представьте развивающийся мозг ребёнка, столкнувшегося с хроническим отвержением, пренебрежением или непредсказуемой жестокостью. Что происходит на молекулярном уровне?

Вариант 1. Здоровый мозг испытывает естественные «волны удовольствия» от еды, общения, достижений – через выброс дофамина в прилежащем ядре[90]. Это топливо мотивации. Но при хроническом стрессе и отсутствии надёжной привязанности система «ломается» или формируется с дефектом. Изучение животных, недополучивших материнскую заботу с материнской депривацией[91][92] показывают гипометилирование генов, связанных с дофаминовыми рецепторами (например, с DRD2) или транспо́ртерами. В результате мы получаем сниженный базовый уровень дофамина. Мир кажется серым, радость – недостижимой. Ребёнок (а позже и взрослый) инстинктивно ищет то, что «взрывает» эту систему, – от сахара до никотина, алкоголя, азартных игр и пр. Вещество или поведение становится ключом, насильно открывающим заржавевший замок удовольствия, которого не хватает в обычной жизни.

Вариант 2. Мы уже знаем историю гена FKBP5. Его гипометилирование, закреплённое ранней травмой или унаследованное, хронически повышает тревогу и неудовлетворённость. Ощущение «мир опасен, я не в безопасности» становится фоном жизни. Зависимость здесь – попытка самолечения, заглушения невыносимого внутреннего напряжения. Алкоголь, седативные препараты[93] и пр. дают временное ложное ощущение покоя, которого так отчаянно не хватает.

Вариант 3. Кора лобных долей – наш «взрослый» в голове, отвечающий за самоконтроль, оценку последствий, принятие решений. Её развитие критически зависит от безопасного, предсказуемого окружения в детстве. Травма и стресс тормозят её созревание (у детей из приютов истончение коры видно на МРТ) и могут вызывать эпигенетические изменения генов, отвечающих за синаптическую пластичность в этой области (о нейропластичности мы говорили в Главе 3). В результате, человек знает, что вещество вредит, но импульс к его приёму оказывается мощнее голоса разума. Сила воли истощается мгновенно перед лицом стресса или триггера.

Например, мю-опиоидный рецептор (µ-рецептор), закодированный геном OPRM1, активируется как естественными эндорфинами, например, при объятиях или ощущении достижения цели. Любая такая активация приносит чувство умиротворения, прилива счастья и облегчения боли на физическом и душевном уровнях.

Исследования (потомков тех, кто пережил Холокост или тяжёлое насилие[94][95][96][97]) указывают на возможное гиперметилирование (выключение) промотора гена OPRM1. А это означает снижение количества или чувствительности опиоидных рецепторов.

В нашем мозге, а также в периферической нервной системе и некоторых других органах, синтезируются специальные эндогенные молекулы, например, эндорфины и энкефалины. Они похожи на природные лекарства: помогают нам чувствовать себя хорошо, снимают боль, улучшают настроение и защищают от стресса. Обычно, когда мы занимаемся спортом, радуемся, смеёмся или обнимаем близких, именно эти вещества выделяются и делают нас счастливее. Но когда количество или чувствительность опиоидных рецепторов снижается, таких «обезболивающих» веществ становится мало, и человек испытывает их острый дефицит. Это состояние возникает, например, после сильного стресса или при некоторых болезнях, а также может быть обусловлено эпигенетически.

В состоянии дефицита внутренних гормонов радости человек может чувствовать себя подавленным, тревожным, ему труднее испытывать радость и удовольствие, утешение от социальных связей, переносить стресс и боль, эмоциональную особенно. Его тело и психика голодают по тому состоянию покоя и безопасности, которое должны давать эндорфины. И тогда искусственные стимуляторы (например, алкоголь или обезболивающие) становятся их мощнейшим, но разрушительным «заменителем». Попыткой заполнить молекулярную пустоту, унаследованную от предков, чья боль не нашла утешения.

«Разрешение» на употребление алкоголя в семье может присутствовать с младенчества – подобное эпигенетическое «подкрепление» формирует путь обхода боли химическим способом.

Есть множество исследований животных и людей[98][99][100][101], которые подтверждают, что регулярное употребление алкоголя родителями способно вызывать эпигенетические модификации в нейронах дофаминовых, серотонинергических и других систем, регулирующих эмоции и поведение детей. Это влияет на предрасположенность потомков к зависимому поведению, нарушает процессы стресса и удовольствия даже в тех случаях, когда дети или внуки алкоголь не употребляли.

Одно из самых известных исследований провела группа американских учёных в 2014 году[102], чтобы выяснить, как употребление алкоголя родителями до зачатия может влиять на предрасположенность к алкоголизму будущих потомков.

В течение пяти недель самцов мышей эпизодически подвергали воздействию паров этанола, после чего скрещивали с самками, которые не контактировали с алкоголем. Потомки (самцы), рождённые от отцов, подвергавшихся действию этанола, демонстрировали более низкую склонность к потреблению алкоголя в тесте свободного выбора «алкоголь/вода». В сравнении с контрольной группой, чувствительность к этанолу у этих мышей была выше: алкоголь действовал на них сильнее и тяжелее переносился организмом.

Эксперимент показал, что отцы могут эпигенетически (через изменения, которые не затрагивают ДНК напрямую, но влияют на работу генов) передавать потомкам черты, влияющие на отношение к алкоголю. Такой механизм позволяет будущему поколению быть «готовым» к суровым условиям, где часто встречается токсическое воздействие алкоголя, чтобы потом его избегать.

Это явление – трансгенерационное эпигенетическое наследование – объясняет, почему у детей и внуков алкоголиков чаще встречаются нарушения поведения, склонность к тревоге, депрессии и зависимостям даже при благополучной среде[103].

Но, как мы помним из Главы 9, эксперименты Майкла Мини[104] показали, что если детёныши мышей, чьи матери подвергались сильному стрессу, воспитываются другими, спокойными и заботливыми матерями, часть эпигенетических изменений (особенно в регуляции стресс-гормонов) может нивелироваться.

Рассмотрим ситуацию Виктора. С виду благополучный ребёнок из хорошего района. Но воспитывается он в эмоциональной пустыне. Отец, успешный бизнесмен, видит сына лишь как проекцию собственных амбиций: «Важны оценки! Спорт! Должен быть лучшим и первым во всём!» На любые слёзы или страх Виктор слышит: «Соберись, тряпка! Мужчины не плачут». Мать, холодная, погружённая в депрессию и страх перед мужем, словно призрак на кухне. Её редкие прикосновения к ребенку – формальность, потому что привязанности нет. Но есть требования, контроль, ледяное пренебрежение к внутреннему миру сына. Его существование – вечный экзамен на «достаточность», который он заведомо провалил. Молекулярно его мозг, лишённый тепла и безусловного принятия, развивается в хроническом стрессе отвержения.

Гипометилирование гена FKBP5 выражается в постоянной фоновой тревоге: «Я недостаточно хорош. Я не заслуживаю любви».

Из-за дисрегуляции дофамина естественные радости, такие как музыка, книги, друзья, не приносят глубокого удовлетворения. Внутри – вечное ощущение пустоты, скуки.

Из-за недоразвития префронтальной коры Виктору свойственны импульсивность, трудности с планированием, сокрушительный стыд после срывов.

В 15 лет на вечеринке Виктор впервые пробует алкоголь. Впервые в жизни Виктор чувствует глубочайший, всеобъемлющий покой, тепло и безопасность. Алкоголь быстро перестал быть веществом и стал «материнским теплом», «отцовским принятием», «ключом» к чувству принадлежности, которых мозг и тело Виктора отчаянно жаждали с младенчества. Зависимое поведение Виктора – это попытка залатать молекулярную дыру, оставленную эмоциональным голодом детства. Попытка сбежать от невыносимых чувств глубинного стыда, экзистенциальной пустоты («Я дефективный, мне незачем жить»), гнева на родителей, направленного внутрь. Алкоголь становится идеальным анестетиком души.

Дед Виктора прошёл войну, запивая ужас водкой. Отец заморозил свою боль в перфекционизме. Непроговорённая семейная боль искала выход. Но Виктор бессознательно стал «могильщиком» родовой боли, пытаясь похоронить её в себе вместе с каждой новой дозой алкоголя. Ощущение постоянного мышечного напряжения, «замороженности» в груди, кома в горле – следствия невыраженной детской боли. Изменённое опьянением сознание позволяет наконец «выключить» это неудобное тело. Убежать от мира, где он вечно не соответствует, где его «я» невидимо и неважно. Туман в голове создаёт альтернативную вселенную без оценок и ожиданий.

Но иллюзия оказывается ловушкой со стальными зубами эпигенетической предрасположенности. Ловушкой, из которой биология сама не выпускает.

Виктор смог справиться с зависимостью, выстроив безопасные отношения с терапевтом, который видел в нём человека, а не «пьяницу». Эти отношения снижали хронический стресс, создавая почву для реметилирования гиперактивного FKBP5, медленно активировали естественные опиоидные пути через доверие и связь – то, что должно было произойти в детстве, стимулировали развитие префронтальной коры через безопасное проговаривание чувств и осознанный выбор.

Соматическая терапия помогла Виктору безопасно соприкоснуться с «замороженным» гневом и горем в теле, не убегая в диссоциацию[105] или алкоголь. Генограмма раскрыла паттерны перфекционизма и эмоциональной недоступности в роду, дав понимание: «Это не моя недостаточность, это их невылеченная боль».

С поддержкой Виктор маленькими шагами возвращается к жизни: играет на гитаре (забытая детская страсть), гуляет в лесу, помогает бездомным животным. Это трудно, но постепенно чувствительность к естественным наградам возвращается.

Безусловно, в сложных случаях обязательно нужно подключать терапевтические группы (вроде программы «12 шагов») и фармакологическую поддержку. Семейная терапия, осознанное проживание и проговаривание истории рода, забота о потомках – всё это научно обоснованные подходы, меняющие экспрессию генов в сторону большей устойчивости. Эпигенетические изменения обратимы и зависят от условий среды и опыта.

Зависимость – это сложный эпигенетический и нейробиологический ответ на боль, отвержение и травму, часто уходящую корнями в детство или в историю рода. Это отчаянная попытка выжить в мире, который на молекулярном уровне ощущается как враждебный или лишённый утешения. Рюкзак предков в этом случае может быть наполнен невыплаканным горем, невысказанным страхом и неудовлетворённой жаждой связи.

Путь исцеления зависимости – это путь от бегства в иллюзии к мужеству жить в реальности, о которой говорил Лэнгле, и от молекулярных цепей рода – к свободе осознанного выбора. Мы не можем выбросить рюкзак, но можем его перетряхнуть: решить, что мы берём с собой в дорогу, а что изжило себя.